«Киже» стилизован под арт-перформанс, сама обстановка напоминает интерьер современной художественной галереи. В спектакле используются рентгеновские снимки, неоновые мечи и мука, которую щедро рассыпают на протяжении всего действия. Но почему именно мука?
Олег Табаков — редкий для худрука крупного театра пример сочетания «крепкого хозяйственника» с человеком по-настоящему творческим и обладающим хорошим, а главное, внятно выраженным вкусом.
Нигде больше не закрывают так часто спектакли накануне премьеры или сразу после.
Не далее как два месяца назад очередной жертвой (трудно судить, насколько невинной) пала «Метель» Скорика по Пушкину.
При этом сказать, что вся продукция, попадающая в репертуар МХТ надолго, соответствует высочайшим художественным требованиям, было бы тоже преувеличением.
И это касается не только основной сцены, где хочешь не хочешь, а подавай «блокбастеры». На Малой сцене год назад один за другим вышли «Белый кролик» и «Сенная лихорадка», за свою короткую жизнь успевшая дважды сменить название (теперь она именуется веселее — «Весенняя лихорадка»), — постановки, конечно, не самые позорные, но, мягко говоря, непритязательные.
Взявшись за серьез
Как будто спохватившись, нынешней зимой МХТ один за другим выпустил два спектакля совсем иного рода: сначала Антон Яковлев поставил небесспорную, но уж во всяком случае не рассчитанную на кассу прежде всего «Крейцерову сонату».
А теперь, как бы между делом параллельно репетируя на большой сцене «Трехгрошовую оперу», главный режиссер поколения «30+» Кирилл Серебренников поставил фантасмагорию «Киже» по известному, неоднократно экранизированному произведению Юрия Тынянова начала 1930-х годов, посвященному эпохе еще более давней — временам императора Павла I.
Выморочный застывший мирок, населенный обезличенной массой, в которой очень легко перепутать реального человека с плодом фантазии, спровоцированной нелепой ошибкой, а живого — с мертвым: что тот солдат, что этот.
Среди прочих «восковых персон» выделяется фигура Павла — такая же искусственная и гротескная, но вместе с тем трагическая.
После «Головлевых», тоже выпущенных на Малой сцене МХТ, Серебренникову не удавалось на таком уровне соединить трагедию и гротеск.
Представление в значительной мере стилизовано под арт-перформанс, сама обстановка напоминает интерьер современной художественной галереи — со световыми экранами на стенах из ДСП и подвижным черным подиумом.
В таком контексте, казалось бы, возможностей для проявления актерской индивидуальности не предполагается, но, меняя образы, Кристина Бабушкина, Мария Зорина, Павел Ващилин (у Зориной и Ващилина, кроме прочего, замечательный тандем в эпизоде, где появляется философ Кант и его переводчица), Александр Усов и другие в толпе не теряются.
Не говоря уже о Василии Ющенко, которого благодаря его характерной бороде ни с кем не спутаешь, — у Серебренникова он участвовал в осеннем музыкальном перформансе на «Винзаводе» в рамках «Территории».
Сергей Медведев с Серебренниковым работает еще со времен «Терроризма», он тогда, кажется, еще студентом был. Разглядеть в нем Павла I едва ли не сложнее, чем Спартака в Иване Васильеве.
Однако Серебренников не просто разглядел в актере императора — Медведев в спектакле демонстрирует даже заметное внешнее сходство со своим персонажем, хотя как раз историзм режиссера волнует в последнюю очередь.
О дочке пекаря
«Киже», анекдотический сюжет о драматичной, со взлетами (стремительной офицерской карьерой) и падениями (опалой, ссылкой, преждевременной смертью) жизни несуществущего гвардейца, порожденного всего лишь опиской («дело казенное»), служит материалом для не слишком навязчивой, но относительно острой политической сатиры.
Речи Павла о неприятии самого слова «выборы» и необходимости заменить «общество» на «государство» могут восприниматься именно так. Но одной лишь сатирой в духе старой Таганки, по сегодняшним меркам достаточно вымученной, к счастью, спектакль Серебренникова не ограничивается.
Режиссер вводит актуальные сатирические моменты во вневременной, универсальный контекст, используя для этого цитаты, например, из Державина, но прежде всего — отсылая к Шекспиру, как на уровне образов (Павел извлекает из императорской короны череп и рассматривает его), так и прямо, на уровне текста (два могильщика рассуждают о скорости гниения трупов словами соответствующих персонажей «Гамлета»).
Насколько органично универсальный план соединяется в спектакле с актуальным в контексте тыняновской истории — вопрос отдельный, и я бы хотел посмотреть спектакль еще раз, прежде чем высказываться на эту тему более определенно.
Хотя что касается литературного первоисточника — филологу-формалисту Тынянову такая режиссерская концепция, скорее всего, пришлась бы по душе.
Из элементов современной театральной эстетики в спектакле используются рентгеновские снимки, неоновые мечи и мука, которую щедро рассыпают на протяжении всего действия.
Почему именно мука, просто ли так, или в муке тоже заложен некий символический смысл — не знаю. Может, напоминание о том, что сова была дочкой пекаря.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
