Альмодовар «Кожи, в которой я живу» — довольно необычный Альмодовар. Во-первых, он взял за основу литературное произведение («Тарантул» Тьерри Жонке) и так плотно следовал его основным линиям, что это действительно можно назвать экранизацией. Во-вторых, Альмодовар явно находится в хорошей форме, чего было не сказать по «Разомкнутым объятиям» и «Возвращению». В-третьих, его волнуют тут злободневные темы (трансгенез) и стилистика чуть ли не научной фантастики (привет Триеру с его «Меланхолией»).

Посв. НВС

Впрочем, верного следования одному канону ждать можно было от кого другого, но не от Альмодовара, традиционно обыгрывающего жанры, — трэш и китч у него зачастую возводятся на высоту идеала (их полномочные делегаты — трансвеститы, проститутки и домохозяйки на грани нервного срыва), а трагедия щедро разбавлена буффонадой («высокий» момент возвращения блудного сына подан в «Коже» в стилистике мыльной оперы) и профанируется (жёсткое изнасилование тем же самым сыном совершается в дурацком маскарадном костюме тигра с эрегированным хвостом).

Эти жанровые игры (и, конечно, очень многое ещё) законсервированы Альмодоваром в плотно закупоренном помещении — в подвале и запертых комнатах замка успешного пластического хирурга Роберта Ледгарда. И это на самом деле есть также следование жанровым канонам — садической литературы, ведь место действия большинства романов от маркиза — основателя жанра до «Истории О» Полин Реаж — окружённый лесами замок, тайное убежище, «в этой функции постоянно выступают глубокие подвалы, крипты, подземелья, раскопы, находящиеся в самом низу замков, садов, рвов; из этих углублений человек выходит назад один, ничего не говоря»¹. Утаение даже тройное: тайная лаборатория — в подвалах замка — в небольшом Толедо (кто был туристом в этом старинном испанском, мавританском даже городке, не сразу поймёт, где там среди только, кажется, средневекового могут ездить современные машины и вообще находиться иные признаки современности). Утка в зайце, в утке яйцо, в яйце игла, в игле наконец-то смерть…

Альмодовар не был бы Альмодоваром, если бы не прописал фрейдистские мотивы взаимоотношений героя с матерью — надо ли говорить, что муза дона Педро Мариза Паредес играет не просто экономку и домоправительницу, а мать и главного героя, и его брата — кривого зеркала, монстра, которого он же на своей бабе и прикончит?

Альмодовар такой Альмодовар...

Но у Альмодовара танатос не размыкает объятий с эросом, в «Коже» они, как любовники на американских горках, поочерёдно занимают позицию сверху. Замкнутость пространства компенсируется хронологической открытостью — в постоянных флешбэках (они вмонтированы в повествование так же плотно, как цепи в стены подвала Ледгарда-Бандераса, даже не сразу и поймёшь, что ты уже кинут режиссёром в другой временной пласт) даётся предыстория происходящего. Жена Роберта сгорела в автокатастрофе (вернее, сгорела её красота, сама жена от этого покончила с собой позже), его ментально неуравновешенную дочь чуть не изнасиловал мальчик Винсент — смерть насилием вторглась туда, где должно было простираться благополучие любви. Роберт не приемлет, вытесняет суть, фиксируясь на внешних обличиях (на то он и пластический хирург, причём гениальный), — жене он собирался вернуть её обличие, но она не дождалась начала лечения, «вышла в окно» после случайного столкновения с ужасом зеркала. После смерти сумасшедшей дочери Роберт идёт мстить — похищает и заточает Винсента в подвале, делает ему вагинопластику, а потом серией многолетних операций превращает по лекалам своей жены в идеальную красавицу (похожую ещё и на его дочь — недаром дан инцестуальный мотив тем, что рыдающую дочь Роберта в разорванных одеждах застали в его успокаивающих объятиях, преступника тогда никто толком не видел, и Роберту приходится некоторых убеждать в своей невиновности…).

Внешнее маркировано зеркалом: стекло окна и стало тем зеркалом, что погубило его жену, отражение (скорее не-отражение, потому что его мужская суть оказывается отсечена) приносит Винсенту боль большую, чем сами операции… Кандалы из подвала заменены на смирительную рубашку из зеркал — и без видимой охраны Винсент вскоре после операции даже не пытается бежать… Роберт не особо общается с Винсентом, наблюдает её (уже — её) совершенную красоту через тайное зеркало (ещё зеркало… ещё двойное, отражённое заточение…) и — постепенно влюбляется в неё до безумия. «…Мы молчаливо полагали, что лёгкость и незначительность слов, приостановка образов составляет само пространство любви, её музыку. В конечном счёте я ощущал её — сильную настолько, что она была моим внутренним Законом — своим ребёнком женского пола. Таков был мой способ разрешения проблемы Смерти» ². Попутно Роберт разрешал и научные проблемы, пересадки кожи и трансгенеза: он улучшает свойства кожи, введя в ген человеческой кожи трансген свиной (так как трансгенез запрещён в научном мире, то и эксперименты свои он прячет в подвале), — он «подчиняет себе тварное и обращает отрицание смерти в мощь труда»³. Но «лабиринтный (здесь — подвальный. — А.Ч.) человек никогда не ищет истины, но всегда лишь Ариадну»⁴, как писал ещё один подпольный человек Ницше. Посему и Пигмалион-Роберт создаёт (или видит в созданном) не фаустианский гомункул познания, но эмоциональный слепок против смерти.

Амальгама как заточение образа, кожа как хранилище того, что в ней живёт. Но оно там, внутри, не меняется. Даже заточённым. Тем более заточённым. Роберт нарекает Винсента Верой (это весьма символично звучит на русском, ибо, когда в обмен на данную ей свободу она даёт ему смерть, он очень удивлён — он ей верил, «мы же договорились»), и она начинает сходить с ума так же, как его дочь (да и жена после автокатастрофы). Вера рисует на стенах ряды дат, лепит странные фигуры, занимается йогой. Йога тут значима особо — по телевизору в её запертой комнате по одному из трёх разрешённых ей каналов шли уроки йоги, там говорили, что это способ уйти в себя и спастись, обрести свободу от обстоятельств жизни, будь ты даже в тюрьме. Она в тюрьме своей кожи, своей дивной красоты, своего стресса. Полученная в результате эксперимента кожа защищает от боли комариного укуса, ожога, не впускает физическую боль внутрь — но и не выпускает душевную вовне. Поэтому она то режет себя (понятный способ экстериоризации стресса, попытки понять свою боль, а также убийства красоты, ставшей её клеткой), то лепит безумные фигурки, то начинает заниматься йогой. На протяжении фильма в нескольких долгих кадрах она замирает такой скульптурой-йогиней (тут образность, как и сами скульптуры, — от скульптора Луизы Буржуа⁵) — символ её галатейного, марионеточного рабства в руках Роберта…

При всей любви к Испании, Альмодовар всегда считал её консервативной, патриархальной, буржуазной и даже ханжеской. Он считал это пережитками и положил жизнь на то, чтобы с этими пережитками бороться. В этой борьбе он не жалеет красок и не оглядывается на такую ерунду, как реалистичность и правдоподобность. Он не считает нужным ничего объяснять. Как не считает нужным считаться (простите за тавтологию) с чьим-то мнением.

Мир-раскраска

Но создание Франкенштейна неминуемо убьёт своего создателя Франкенштейна — прекрасная Елена Анайя (хорошо, что Альмодовар позвал своих любимых Бандераса и Маризу Паредес, но отказался всё же от идеи отдать главную женскую роль Пенелопе Крус) не только ходит с неземной грацией и подземельным взглядом огромных ещё и от слёз глаз. Она пытается соблазнить Роберта, а может быть, даже и действительно полюбить — попытка сути соответствовать своей (новой) оболочке? Стокгольмский синдром эмпатии к похитителю, мазохистская страсть к палачу? Недаром же из обычного, даже женственного и миниатюрного Винсента сделали дивную красавицу — он-женщина гораздо красивее его-мужчины. Ему, возможно, в чём-то даже повезёт потом — девица из магазина, которой он безуспешно добивался мужчиной, стопроцентная лесбиянка. Да и перевоплощение почти абсолютно — когда на Винсента-Веру нападает насильник (у Альмодовара вообще очень многое закольцовано, рифмуется перекрёстной рифмой…), он не может дать ему отпора, что странно, ведь даже поменявшие пол транссексуалы сохраняют прежнюю мускульную силу. Но и не странно — новая оболочка пытается диктовать содержанию. Вера — двойник Винсента, по сути — двойник, запертый в самого себя. «Зазеркальная плоть в этом мире останется мёртвой глиной. <…> Я крушу зеркала, чтоб не видеть, как смотрит двойник! / Зеркала, разбиваясь, сочатся багровым и алым!»⁶ Глупый мальчик

Винсент был жестоко наказан за не совершённое им изнасилование (сумасшедшая дочь Роберта окончательна сошла с ума от первых прикосновений, он испугался, бережно одел её и удрал) — большее преступление поглотило меньшее, заточило его. Но оно вырывается наружу местью — Винсент-Вера убивает Роберта.

В фильме вообще так же достаточно крови, спермы и слёз, как и трагедии, трэша, рифмовок сюжетных линий, обыгрываний жанров. Как в зале было много хохота — искреннего, нервного и такого разного, как этот новый Альмодовар в «Коже». «Мама, это я, Винсент», — говорит в конце Вера.

¹ Барт Р. Сад I // Маркиз де Сад и ХХ век. М.: РИК «Культура», 1992. С. 184—185.

² Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2011. С. 127.

³ Там же. С. 160.

⁴ Цит. по: Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философствования. СПб.: Владимир Даль, 2004. С. 327.

⁵ См. работы Буржуа на сайте галереи Hauser & Wirth: www.hauserwirth.com

⁶ Песня «Абраксас» Сергея Калугина и группы «Оргия праведников» из альбома «Двери! Двери!» (2005) цит. по: orgius.ru.

ОТПРАВИТЬ:       

Статьи по теме:

• Помолясь-благословясь.
  О фильме Павла Лунгина «Дирижер» .
• Сознание третьего мира.
  Почему в России с успехом прошел голливудский фильм, который провалился в США.
• Тюрьма научит.
  Дневник Берлинале-2012: в отсутствие сильных молодых конкурсантов пришлось наградить классиков. Главный приз фестиваля получила тюремная драма братьев Тавиани «Цезарь должен умереть».
• Берлинале входит в штопор .
  Дневник Берлинале-2012: Александр Роднянский, Билли Боб Торнтон и их «Машина Джейн Мэнсфилд», новый фильм Алексея Мизгирева «Конвой» и немецкие страдания .
• Приговоренные к жизни .
  Дневник Берлинале-2012: конкурсные фильмы про смертников, драма про 11 сентября от автора «Чтеца» и «Часов» и режиссерский дебют Анджелины Джоли .
• Занимательная мизантропия.
  В российский прокат вышел фильм Александра Сокурова «Фауст».
• «Огни притона».
  13 февраля в ЦДЛ состоится премьера фильма Александра Гордона по сценарию его отца Гарри в программе «Закрытый показ» на Первом канале.
• Рано Кубаева: «О некоторых странностях «неженской» профессии».
  Стоя по ту сторону камеры, никто тебе не даст поблажки, потому что ты женщина, потребуют точно так же, как с мужчины.
• Шапито должно продолжаться.
  «Есть много ремиксов, а песня одна».
• Голубые шахматы.
  Создать образ гения Холмса, подпустить комедии, закрутить боевик и два раза не вставать.