Музыка умолкает, повисает пауза, зал взрывается аплодисментами. Бурными и продолжительными. Прошлым летом в берлинском театре Hebbel am Ufer и в Амстердаме на Holland Festival было именно так: аншлаг и овации.
Мир несовершенен, человек ущербен, а бытие бессмысленно просто потому, что все обречены. «Каждое рождение — это смертный приговор», — заявляет бельгийский хореограф Алан Платель, создатель ярких постановок — поводов для восторгов и громких скандалов, работающий в жанре hybryd dance.
Так он сам определяет танец, который придумывает для труппы актёров, выполняющих любой его каприз безоговорочно. Но Алан не капризен.
Любая несуразица, происходящая на сцене, — сполохи размышлений. Вспышки безрадостных мыслей, что сродни обиде на жизнь.
Зрелость отрицания
Созданный в июне 2008-го спектакль «Pitie!» («Смилуйся!») — это работа зрелого человека. Плателю на момент возникновения замысла перевалило за пятьдесят.
Он говорит об усталости и надежде. О бессмысленности и величии. Говорит, способствуя пониманию изо всех сил. Создать собственную картину мира, излить отчаяние, будто в муках взмолиться, — неодолимый соблазн для художника, который уже знает, что будет услышан.
Спектакли Плателя становятся событием просто потому, что это вошло в привычку. С восторгом принятый на престижных фестивалях Европы VSPRS, где композитор Фабрицио Кассоль превосходно выполнил задачу, адаптировав сочинение Монтеверди для параллельного, практически независимого от музыки действия, был репетицией. Тема продолжается.
Теперь циркачи-комедианты-танцоры в пижамных костюмах или спортивных одеждах лицедействуют под музыку И.-С. Баха. В основе — оратория «Страсти по Матфею».
Вершина баховского творчества, документ-подтверждение: человек величественен. Несмотря на бренность бытия. И всё, что происходит сегодня, так или иначе происходит на фоне этой музыке.
Так же, как и на фоне сюжета об Иисусе. Платель замахнулся на сопоставление великого и низменного, на обобщение. Замысел дерзкий и противоречивый, спектакль раздражает, но взывает к сопереживанию.
По залу артисты не блуждают и бесед со зрителем не ведут, но перформанс подчёркнуто интерактивен — в этом притягательность «Смилуйся!». Хорошо ли, нет ли, но к концу спектакля нервные окончания истрёпаны ноющей болью.
Алан Платель: «Театр — открытая форма искусства, и совсем не обязательно разделять его на оперу, драму и танец. Это территория, которая позволяет пережить более сильные эмоции, нежели реальная жизнь. И я пользуюсь возможностью предоставить такую возможность. Мои спектакли могут быть жёсткими и эмоционально сложными, но я всегда хочу, чтобы в них было то, что объединит людей, находящихся на сцене, с теми, кто в зале».
Посвящение
Алан Платель настаивал, чтобы основой рекламного постера «Pitie!» стала старая почтовая открытка, которую жена Иснель прислала ему из Франции: уходит вдаль бесконечная дорога, а по обе стороны — люди в позах отправления большой нужды.
Но открытка так и не стала символом постановки, владельцы театров не согласились. Алан безуспешно объяснял, что изображённое — единственная форма человеческого единения.
Процесс очищения в образах. Священнодействие и почти молитва.
Фабрицио Кассоль: «Мы замахнулись на адаптацию «Страстей по Матфею». Вопрос неизбежен: что делать с повествованием? Мне было ясно, что Алан в той или иной форме хочет сохранить историю. Хотя бы в отголосках. Вторая проблема — что делать с Христом, как вписать образ в контекст условной хореографии, соединённой с музыкой и пением? И кто может играть эту роль? Необходимое решение открылось нам само. Мы познакомились с Сержем Какоджи из Киншасы. У него чёрная кожа и потрясающий голос. Серж и поёт, и танцует, и плачет. Играет в каждом спектакле — дублёра нет, он идеален для этой роли. Иисус в «Pitie!» — аллегория изменившегося времени…»
За столом сидят трое: Иисус, Мать и Мария Магдалина (контр-тенор, сопрано и меццо-сопрано). Тайная вечеря трансформировалась в последний ужин.
Движения сдержанны, вокалисты заняты скорбными речитативами философских раздумий и протяжёнными ариями созерцательного характера.
Образы предельно «отстранены» — и в начале, и на всём протяжении действа, когда певцы выйдут из-за стола и попадут в окружение то ли танцоров, то ли пациентов психиатрической клиники. В толпу безымянных.
И на деревянном возвышении, чуть позади — музыканты оркестра, каждый инструмент в количестве одной единицы. Своего рода мелодии Ноева ковчега. Музыканты будут спасены.
В течение более чем двухчасового перформанса на африканце Серже Какоджи — майка с ярким постером Христа. Нечто подобное можно нынче купить на базаре — на спине, груди, даже на длинных рукавах повторен рисунок: ниспадающие светлые волосы, скорбный лик. Эстетика грубого кича, к концу второго часа к майке привыкаешь. Христос на майке белокожий, разумеется.
Кожа и плоть
Так могло бы называться это представление. Мечущиеся в попытках преодолеть отчаяние и одиночество люди. Хватающиеся за соломинку плотских наслаждений как за спасительную надежду.
Алан: «Кожа, плоть постоянно обнаруживают потребность ощущать другого человека. Это чувственная сторона жизни, соприкосновение — причина зачатия. «Плоть от плоти моей», — говорит мать о сыне».
Декорация спектакля — свисающие коровьи шкуры — подчёркивает мотив действа.
Одна из первых сцен в спектакле — дуэт, который трудно назвать любовным. Даже «имитация сексуального контакта», пожалуй, слишком нежно будет.
Объятия, касания, но — актёры с отвратительными гримасами на обезображенных сладострастием лицах будто пытаются искромсать друг друга, выдрать куски плоти.
В записках по поводу постановки Алан подчёркивает, что сексуальный контакт видится ему актом творческим. Каждый человек настолько индивидуален, что синхронные движения в танце неуместны в принципе.
Каждый движется куда хочет и как хочет. Довлеет стилистика неподконтрольной импровизации, пусть и тщательно отрепетированной.
Анархия гуманизма
Образ Матери — смысловой центр постановки. Мать как начало начал, как опора и утешение. Хореограф и адепт радикального искусства, по первому образованию педагог-дефектолог, заплутался в собственных установках, тема для него мучительна.
Рождение ребёнка — смертельный приговор, и не иначе. Мать обязана занять место Сына на кресте, а не оплакивать. В крайнем случае — должна умереть вместе с ним.
Если этого не произошло — она и не мать вовсе, а мать-убийца. Платель метафоризирует образ Матери Иисуса, хотя в оратории Баха партия Марии вообще отсутствует.
Кроме того, за музыкальную основу взята только одна ария из баховской оратории — «Смилуйся, Господи». Пусть общий смысл при этом не так глубок, как у Баха, но цель у авторов не создание театрального текста, конгениального великой музыке, но спектакля, адекватного времени.
В оркестре — смешение тем и разноголосица: отголоски африканских, азиатских, восточных мелодий и просто уличных песенок, даже мюзикла.
На сцене — актёры с белой, жёлтой и чёрной кожей. Power of now: вавилонское столпотворение, никто никого толком не слышит и не видит.
Выражения лиц меняются поминутно, гримасы сочувствия сменяются маской безразличия, непонимание давит любую попытку достучаться до чужой судьбы.
Не разделяй, но властвуй
Время от времени произносятся — четвёртой сюжетной линией, отдельно от действа, от музыки и пения — слоганы спектакля: «Что ты чувствуешь сейчас?»; «Я люблю вас всех». Но застревает в памяти один: «Я благодарен моей семье за любовь и заботу. Остальные могут целовать меня в задницу».
Навязчиво часты пластические обращения к «Снятию с креста» и «Оплакиванию». В первой четверти спектакля дразнилкам на темы великих сюжетов посвящено минут пятнадцать: мы видим группы, воспроизводящие темы всем известных шедевров живописи, артисты повторяют позы, пародируют выражения лиц.
Демонстрируют: отчаяние легко меняется на восторженность, упоение — на ненависть, вера — на отрицание. Гуттаперчевые лица артистов готовы воспроизвести любую эмоцию.
Продюсер Ян Стрин после генеральной репетиции воскликнул: «Так много ассоциаций! Думаешь о смене цивилизаций, о смысле страдания, о давящем бессилии. О жажде действия, о благородстве, о стремлении созидать. О том, что мир бесконечен… Это посвящение времени!»
Ассоциации побуждаются, но критики сходятся во мнении: не найден эквивалент музыке, вокальные партии вписаны в действие небрежно, исполнители напоминают сброд разбойников и комедиантов.
Но разве можно, вторгаясь в «Страсти по Матфею», создать нечто, по уровню соответствующее первоисточнику? Бах умер. И все мы умрём, это предопределено и неизбежно: в конце спектакля артисты по очереди заклеивают друг другу веки прозрачными кусочками ткани. Трагедия смерти настигнет каждого.
Сострадание Алан Платель трактует как высшее проявление духовности. В тексте, готовящем зрителя к восприятию, — цитата из Фомы Аквинского: «Я предпочитаю чувствовать сострадание, понимать значение этого мне не нужно».
Фабрицио Кассоль: «Я вижу «Pitie!» как версию страстей по Матфею. Даже если убрать музыку. Танец имеет собственную историю…»
В конце «Смилуйся!» Серж Какоджи застывает на помосте, чёрная кожа артиста сливается с фоном декорации, лицо театрального персонажа не прочитывается.
Но майка с постером Христа выхвачена лучом прожектора и кичевым флагом реет над сценой. Артисты постепенно исчезают. Будто выморочное наваждение закончилось.
Ярко освещённые подмостки пусты. Оркестр на возвышении продолжает играть. Уже нет африканских или азиатских мотивов. Чистота стиля эпохи позднего барокко.
Только сейчас мы слышим, как прекрасна музыка. Катарсиса нет, уж больно утомило мельтешение беспрерывно гримасничающей толпы. Но некое успокоение посещает.
Свет постепенно гаснет, сцена погружается во мрак. Оркестр продолжает играть. Публика зачарованно слушает, никто не пытается даже позу переменить.
Зрители и музыканты остаются в полной темноте. Когда музыка умолкает, повисает долгая пауза — и зал взрывается аплодисментами. Бурными и продолжительными. Во всяком случае, прошедшим летом в берлинском театре Hebbel am Ufer и в Амстердаме на Holland Festival было именно так: аншлаг и овации.
Алан Платель: «Театр — открытая форма искусства, и совсем не обязательно разделять его на оперу, драму, танец. Я убеждён, что всегда обращаюсь к интимной сфере — и к обществу одновременно. Прежде я помещал людей в их социальный и политический подтекст и создавал образы, которые запросто могут быть взяты с улицы. Теперь я делаю это путём выворачивания людей наизнанку».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
