Александр Твардовский, равнодушно-благожелательно опубликовав ровно 40 лет назад маленькую повесть «Обмен» своего соседа по Красной Пахре Юрия Трифонова, не понял значения этой вещи для русской литературы, для русской интеллигенции, для самого автора. Впервые в легальном советском худлите был замечен и подробно, с хладнокровием естествоиспытателя, описан советский средний класс. Этому феномену были посвящены все остальные «московские» повести Трифонова.
«Обмен» сравнительно легко прошёл цензуру. Да и повесть была напечатана быстро: Юрий Трифонов закончил её летом, а уже поздней осенью она на всех парах версталась. Двенадцатый номер за 1969 год вообще едва не стал историческим — он был предпоследним, подписанным Твардовским до разгрома «Нового мира».
Всем тогда было не до Трифонова — как раз в осенние месяцы того года, в продолжение заморозков 1968-го, яростно разгорался, как костёр на участке Твардовского в Пахре, пожар травли Солженицына. У агитпропа для этих целей имелись первоклассные дрова. Тогда же стало понятно, что на этот раз знаковым фигурам редколлегии «Нового мира» и самому главному редактору не избежать отставок.
Александр Трифонович по-соседски пригласил Юрия Валентиновича к себе в дом и предложил выкинуть целый кусок — про дачный посёлок Красных Партизан. Мол, так сатира как сатира, а этот фрагмент тянет на нечто более серьёзное. Трифонов отказался. Твардовский неожиданно быстро согласился.
При всём своём редакторском чутье и особом чувстве правды Твардовский не очень понимал городскую прозу — эта жизнь была очень далека от него. Он не понял, что «Обмен» Трифонова — это прорыв. Впервые нарождавшийся советский средний класс со всеми его мелкими, но составлявшими содержание любой жизни бытовыми и семейными проблемами, тот средний класс, который потом станет стремиться к классической триаде «квартира — машина — дача» и будет обозван Солженицыным «образованщиной», получил свой голос, своё зеркало и обрёл бытописателя и летописца.
Трифонов получит ярлык прозаика-психолога, копающегося в быте. И этот ярлык окажется его щитом, защищавшим от вторжений Главлита. Хотя сам Трифонов будет отбиваться от обвинений в бытовизме и даже напишет в 1976 году статью, которая выйдет через два года в сборнике «Шестой съезд писателей СССР. Стенографический отчёт». Там сказано: «Всю историю Одиссея и Пенелопы с женихами современные критики назвали бы бытовой… Да, это называется бытом. Но и семейная жизнь — тоже быт… И рождение человека, и смерть стариков, и болезни, и свадьбы — тоже быт… Но ведь из этого и состоит жизнь!»
Цензура споткнётся о его знаковую вещь «Дом на набережной», поначалу называвшуюся «Софийская набережная», но проглотит и это. Таганка поставит «Обмен», затем «Дом на набережной», но вот дальше Трифонову будет всё сложнее двигаться. «Время и место» слишком долго пролежит в редакционном портфеле «Дружбы народов», а незаконченный роман «Исчезновение» окажется более обнажённой и в известном смысле антисоветской версией фирменной вещи Трифонова «Дом на набережной».
«Обмен» не просто показал коммерциализацию мозгов советского среднего класса, всех этих сотрудников НИИ с трёхэтажными названиями. Он невольно продемонстрировал, что жильцам панельных домов, рвущимся к материальному благополучию через все тернии советской жэковской бюрократии и наследственного права, приходится получать желаемое слишком дорогой ценой — например, заплатив моральным предательством родной матери. Его персонажи — вовсе не плохие люди. Жилищный вопрос испортил их. А жилищный вопрос — это концентрированное воплощение советской власти. Во-первых, из Трифонова выяснилось, что высокая идеология среднему классу до фени, а во-вторых, в своём стремлении к нормальной жизни эти люди, если надо, не будучи противниками системы, снесут её при первой же возможности. Так оно и случилось 15 лет спустя после «Обмена».
Сделав такой вывод, всё-таки надо напомнить в двух словах фабулу этой внешне бесхитростной, но потрясающей по эмоциональной и художественной силе вещи. У скромного сотрудника НИИ газового и нефтяного оборудования (о, знаки, знаки!) по фамилии Дмитриев смертельно больна мать. Его жена Лена, которая своего не упустит, затеяла обмен: нужно срочно съезжаться с нелюбимой свекровью, чтобы получить её площадь. Это оправдано интересами семьи и прежде всего дочери-школьницы. (Важно, что речь идёт ещё о коммунальном быте, а здесь есть шанс получить отдельную квартиру.) Дмитриев сначала отказывается это делать, потом соглашается. Обмен начинается, и как раз в его финальной стадии мать умирает. У Дмитриева гипертонический криз, но новая квартира — его. И это всё, но вот сомнения и страдания Дмитриева, его отношения с внешним миром, родственниками, сослуживцами, женой, бывшей любовницей и составляют главное содержание повести, в которой есть и нарочито «разъяснительная» фраза, которую говорит мать сыну: «Ты уже обменялся». В смысле предал.
«Обмен» имел оглушительный успех, который был превзойдён только резонансом на «Дом на набережной». Люди узнали себя в персонажах повести. Они жадно зачитывали до дыр 12-й номер «Нового мира», даже если «Обмен» и причинял моральные страдания — многие ведь попадали в ровно такую или схожие ситуации с неразрешимыми моральными дилеммами. А Трифонов снова и снова ставил своих героев в неловкие ситуации, и вот уже в «Старике» борьба за дачную сторожку вознаграждается не гипертоническим кризом, а раком…
«Совок» клонился к закату, бесчисленные Дмитриевы готовились к новой жизни, которая заставит их выживать в столь же жёстких, но немного иных условиях, где опыт коммерциализации мозгов очень пригодится.
Мало с тех пор что изменилось. И мы живём внутри трифоновских повестей — в «совке», только в «совке» полностью коммерциализованном.
Так вот ты какой, средний класс!
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
