Эдуард Шульман. Полежаев и Бибиков, или Собрание разных бумаг, основательных и неосновательных. М.: Art House media, 2008.
Главное достоинство ярмарок non/fiction не в круглых столах и приезде знаменитостей, а в том, что на них представлены книги, в остальное время незаслуженно обойдённые вниманием книгопродавцев и читателей. Одной из таких тёмных лошадок, за которыми и надо ходить на выставки, стала, без сомнения, книга «Полежаев и Бибиков», создававшаяся ещё в 70-е годы и выпущенная новообразованным издательством Art House media в прошлом, 2008, году тиражом 650 экземпляров.
Нельзя сказать, что она прошла вовсе не замеченной. На обложке книги красуется наклейка «Номинант Букер-2008», и в этом качестве она получила несколько благожелательных рецензий в толстых журналах. Но сколь-нибудь широкой читающей публике осталась совершенно неизвестна. Что неудивительно, потому что книга эта крайне необычна. И досадно, потому что посвящена она событиям необыкновенным и поучительным.
Современному википедированному-яндексированному читателю не составит труда освежить в памяти горестную историю 20-летнего поэта Саши Полежаева, которого Николай I в 1826 году лично отправил из студентов в унтер-офицеры пехотного полка, чтобы очиститься (по слову царя) от тяжкого греха — шуточной поэмы «Сашка», описывающей, с явными преувеличениями, разгульную и свободолюбивую жизнь московского студенчества.
Очиститься, однако, не удалось. Бывший студент вполне достойно прошёл чеченские кампании, но сильно тосковал и, как водится, сильно пил, грубил начальству и даже пускался в бега. От чего был разжалован из унтеров в рядовые и лишён личного дворянства. Стихов, однако, писать не перестал. А потом заболел чахоткой и умер 34 лет от роду, лишь на смертном одре узнав, что его и его друзей многочисленные просьбы на высочайшее имя удовлетворены и он получил офицерский чин, а с ним — возможность уйти в отставку.
«Дело Полежаева» так и оставалось одним из самых мрачных и красноречивых символов николаевской эпохи, но лишь в XX веке, после открытия архивов III отделения, обнаружился любопытный нюанс: донесение о возмутительной поэме подал новоиспечённый жандармский полковник Бибиков. Тот самый, который девятью годами позже, уже в отставке, случайно (ли?) повстречав Полежаева в Зарайске, принялся горячо за него хлопотать и даже уговорил армейское начальство отпустить поэта-унтера в отпуск, чтобы тот погостил у Бибикова в доме. Благодаря этому мы располагаем единственным достоверным портретом Полежаева — акварелью, выполненной дочерью Бибикова Екатериной. А также неожиданным примером того, как неоднозначно могут пониматься гражданский долг и государственная необходимость, порядочность и ответственность за свои поступки.
Столь необыкновенная история, очевидно, заслуживает и необыкновенной книги. Эдуард Шульман — не то чтобы диссидент, но убеждённый аутсайдер — написал роман в форме подлинных и реконструированных (а частично и полностью выдуманных) документов, в которых звучат голоса десятка персонажей — от графа Бенкендорфа до проститутки (впоследствии сиделки) Катеньки. Целая глава состоит из переписки Белинского и Гоголя, в ней нет ни слова про Полежаева, но зато много слов про судьбы России. Каждая реплика Белинского набрана курсивом и начинается со слов «Нет, Николай Васильевич!», а каждая реплика Гоголя прижата к правому краю страницы и начинается со слов «Да, Виссарион Григорьевич!». Ещё одна глава начинается с ремарки: «На месте бывшего кинотеатра «Россия» скромная колокольня возглавляет Страстной монастырь». Что это? Автор таким вычурным образом хочет нагляднее перенести нас в прошлое? Или рисует нам некую иную реальность, в которой сохранились не только подлинники утерянных или никогда не существовавших документов, но и Страстной монастырь на Тверской площади?..
Что бы то ни было, «Полежаев и Бибиков» явно заслуживает бóльшего к себе внимания. Хочется надеяться, что для того чтобы ознакомиться с этой книгой, читателю не придётся ждать следующей non/fiction.
* * *
Критика:
Юлия Рахаева («Знамя»):
«Странице приблизительно к пятидесятой читателя (правда, не всякого, а — любопытного) захватит поток авторского обаяния. Не дочитать до конца и — одновременно — не пожалеть, что эта книга (как, впрочем, и всё хорошее) когда-нибудь, увы, кончится, он уже не сможет.
Тут и игра шрифтами, и рамочки всякие, и параллельно-последовательные столбцы, и комментированные письма, и списки, причём как поэтические, так и послужные, и инструкция, как именно надлежит производить экзекуцию... И всё это то вместе, то поврозь, а то попеременно складывается в довольно-таки стройное повествование. Во всяком случае, по прочтении остаётся впечатление именно что романа. Воистину: когда б вы знали, из какого сора…».
Аркадий Штыпель («Новый мир»):
«Казалось бы, произведение, посвящённое вольнолюбивому поэту, жертве царского произвола, обличающее крепостничество и самодержавие, не должно было встретить серьёзных препятствий к публикации в советской печати. Но не тут-то было! Если советская политическая цензура была по-своему логична, то цензура эстетическая была, если кто помнит, полем чистого абсурда. Импровизационная по манере, сказовая, мозаичная проза Шульмана, где домыслы и вымыслы безупречно произрастают из подлинных документов, а документы соседствуют с анекдотами, где автор не просто автор, но как бы Артист, играющий роль Автора, играющего лицами, и личинами, и типографскими шрифтами, — такая проза могла «прорваться» только чудом, но чуда не случилось.
Да и новое время Шульмана не очень-то балует. То есть его малая проза последние полтора десятка лет в журналах попадается, а вот с книгами — незадача. Понятно, почему Шульмана не издают коммерческие издатели, — неформат, причём совершеннейший. Но есть ведь так называемые «элитарные» издательства, вроде бы ориентированные на ценителей и знатоков, на необычную, экспериментальную литературу…»
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
