1 июня — Международный день детей (он же Международный день защиты детей). По этому поводу «Часкор» публикует главу из только что вышедшей в издательстве «АСТ» книги Сергея Волкова о беспризорниках в современной России «Дети пустоты».
Просыпаюсь как в могиле. Темно, холодно, тесно. На мгновение меня охватывает паника — а вдруг я и правда умер?! Вдруг уже всё, меня похоронили и теперь ничего не будет — ни речки Уссури, ни зелёной лужайки, ни тайги, ни гор со снеговыми вершинами, ни синего неба и яркого солнца, ни бревенчатого дома под красной крышей? Будет только пустота. Из неё я, все мы когда-то вышли — в неё и уйдём. В пустоте — пусто. Нет ни мыслей, ни желаний, ни горя, ни радости. Ни-че-го... Это хорошо, но страшно. И я начинаю ворочаться, пытаясь выбраться из пустоты, из земляной щели под трубами.
— Какого хрена? — рычит спросонья Сапог. — Кому там неймётся? Ща врежу!
Но я, извиваясь, словно червяк, уже выполз изпод труб и теперь на четвереньках двигаюсь к выходу, к ярко освещённому треугольнику пролома в бетонной стене теплотрассы. Оттуда пахнет снегом, слышится рёв двигателей.
Утреннее солнце бьёт по глазам. В воздухе висит завеса инея. Над всей Читою безоблачное небо. Мороз чуть спал, но всё равно давит, щиплет нос, уши.
По пустырю гоняются друг за другом, вздымая снежные вихри, три снегохода. Седоки, парни в ярких дутых комбинезонах, что_то азартно орут, закладывая крутые виражи между кустами. Над многоэтажками вдалеке поднимаются вертикально в бездонное голубое небо белые дымки. Следом за мной из пролома вылезает вся наша бригада. Грязные, помятые, вонючие, мы похожи
на коренных обитателей теплотрассы, на тех бомжей, что устроили тут свою лёжку. Наша одежда превратилась в тряпьё, а мы сами — в зверей. Нам действительно нет места в человеческом мире.
Мы, такие, ему не нужны. Нас надо в клетку, в зоопарк. Там тепло, там кормят.
Один из снегоходов проносится мимо, обдав нас снежной пылью. Парень в фиолетовом комбезе и чёрных очках белозубо хохочет, кричит что-то своим приятелем. Снегоходы подкатывают к нам, останавливаются метрах в пяти от теплотрассы.
— Ефремов, это что за чудовища? — спрашивает фиолетовый комбинезон у комбинезона красного.
— Морлоки, — смеётся тот в ответ.
В разговор вступает синий комбинезон:
— Мужчины, а вам не кажется, что мы открыли новый объект для сафари?
Фиолетовый восторженно матерится.
— Седых, ты гений!
— Кончайте, — красный комбинезон достаёт плоскую фляжку, делает глоток. — Устроим стрельбу в городе — и Василий Михайлович не отмажет. Помните, как с китаёзами было?
— Так то ж китаёзы, — обиженно стискивает рога руля фиолетовый. — А это бобры какие-то. Погоняем, чё... У тебя вискарик остался?
— Держи! — красный кидает фиолетовому фляжку.
Ловко поймав её одной рукой, фиолетовый отвинчивает крышечку, запрокидывает голову. Синий комбинезон снимает очки, внимательно
нас рассматривает, потом достаёт пистолет. Блестящий такой пистолет, большой, красивый.
— Всё, пиндык, — тихо говорит Сапог.
Тёха делает шаг вперёд, скидывает шапку, сдирает с себя грязную куртку, стягивает свитер, засаленную футболку...
— О, стриптиз! — хохочет фиолетовый комбинезон. — Мужчины, сколько стоит вход в этот клуб?
Синий улыбается, задумчиво поигрывает пистолетом. Красный отворачивается. Тёха зачерпывает горсть снега и начинает растирать себя. Я отчётливо слышу, как он скрипит зубами.
— Тёшечка, не надо, — жалобно просит Шуня. — Заболеешь...
— Даже в немытом теле унтера Фенбонга можно найти частицу прекрасного, — глубокомысленно изрекает синий, наблюдая за Тёхой.
Потом он достаёт тонкую чёрную сигарету, подносит пистолет к её кончику. Щёлк!
— Зажигалка, — констатирует Сапог. — Гад...
Тёха продолжает яростно растираться снегом. Шрам на его молочно-белом жилистом теле наливается багровым.
— Мужчины, а не поехать ли нам перекусить, что бог послал? — спрашивает фиолетовый. — Седых, ты как?
— Только не в «Голливуд», — флегматично отвечает красный. — Там повар сменился.
— Ну, тогда в «Берлогу», а?
— Давайте лучше ко мне, — синий выбрасывает окурок Тёхе под ноги. — Отец до вечера у губернатора пробудет, мать позавчера улетела в Шанхай.
— Лику с Анжелой позовём? — плотоядно облизывает губы фиолетовый.
— Может, новеньких нацепляем? — не соглашается красный.
— Ладно, на месте решим! — подытоживает синий. — Всё, мужчины, погнали! Ай лайк ту мувит, мувит! Летс гоу!
Снегоходы взрёвывают, срываются с места. Нас ещё раз обдаёт снежной пылью. Комбинезоны уезжают в сторону дальних домов. Тёха, тяжело дыша, поднимает одежду.
— Я уже думал — всё, — говорит, лязгая зубами то ли от холода, то ли от страха, Губастый.
— Очконидзе! — усмехается Сапог. — Они ж сами зассали. Ур-роды! Привыкли жить — на папином длинмузине с кайфоном в руке...
Он делает шаг, вытаскивает из сугроба недокуренную коричневую сигарету и делает глубокую затяжку.
— Фу, блин! Промокла...
***
— Я договорился, — Тёха кивает на фуры за спиной. — Будем шмотки разгружать. Три машины — по тыще на нос. Я, Сапог, Пятёра. Губастый, Шуня — пойдёте молиться у входа. Если местные наедут, скажите — Чингис поставил.
Выдав эту длинную тираду, бригадир умолкает.
— А пожрать нам дадут? — зачем_то спрашивает Губастый.
— Догонят — и ещё раз дадут, — гогочет Сапог. — Иди, молись, терпила.
«Молиться» — это значит просить у добрых дяденек и тётенек копеечку на пропитание. Ремесло тонкое, хитрое, а при правильной организации — довольно денежное. Губастый им владеет в совершенстве. Он говорит, что главное — правильно обозначиться, привлечь внимание. И необязательно жалобить народ. Это самое простое, и «на слезу» наши люди уже давно не клюют. Куда лучше рассмешить или заставить задуматься. Губастый достаёт из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, огрызок карандаша и, примостившись на корточках, пишет большими буквами: «Помогите внуку маршала Тухачевского собрать денег на поездку в Москву. Хочу узнать в архиве правду о деде».
Сапог ржёт, хлопает Губастого по худой спине.
— Спец! Уважуха!
— Я попрошайничать не буду! — надувает вдруг губы Шуня.
— Чё, стыдно? — хмурится Тёха.
— Ага.
— А жрать не стыдно?
— Ну, я...
— Без базара! — Тёха неумолим. — Шагайте!
Они уходят. Мы направляемся к стоянке с фурами. Сизый автомобильный выхлоп висит в воздухе и никуда не девается. Зычно перекликаются дальнобойщики, пронырливые китайцы носятся туда-сюда, как улыбчивые заводные куклы.
Тёха подводит нас к складу, представляет мужику в длинном, почти до земли, пуховике.
— Вот, эти.
— Дохляки, — после секундного осмотра выносит мужик свой вердикт. — Имейте в виду — за два часа фуру не раскидаете — выгоню на хрен!
— Кто это? — шёпотом спрашивает Сапог у Тёхи.
— Помощник Чингиса.
— А Чингис тут за основного?
— Типа начальника рынка.
Фура, громадная, как дом, медленно пятится задом к воротам склада. Усатый водила, покусывая изжёванную сигарету, возится с запорами.
Распахиваются дверцы — словно разевает пасть выброшенный на берег кит. Внутри — штабеля спрессованного шмотья. На чёрном полиэтилене упаковок белеют ярлыки с иероглифами.
— Тьфу ты, — небрежно сплёвывает Сапог. — Херня какая! Я думал, тут ящики будут неподъёмные...
Он расхлябанной походочкой подходит к фуре и тянет на себя один из брикетов.
— Они по семьдесят килограмм, — с иронией говорит ему в спину водила.
Сапог крякает. Я тоже не могу удержать унылый вздох. Мы двое суток ничего не ели. Семьдесят килограмм — это круто. Особенно если учесть, что в фуре двадцать одна тонна шмоток, сработанных быстрыми китайскими руками. Триста тюков упаковок, закатанных в чёрный полиэтилен.
— Пятёра, лезь наверх, будешь подавать, — командует Тёха.
— Подаван, блин, — шипит Сапог.
Он тоже хочет наверх, он тоже хочет быть подаваном. Но рациональный Тёха рассудил верно — я слабее и пользы от меня будет больше именно как от подавана. Берусь за первый тюк. Тяжеленный чёрный блин, блестящий и гладкий, с явной неохотой отлипает от штабеля. Я спускаю его вниз — на плечи Сапогу.
— Первый есть первый! — хрипит он, подбадривая себя, и, пошатываясь, скрывается за дверями склада.
Второй тюк. Тёха принимает его куда увереннее, чем Сапог. Ну, вроде дело пошло...
После десятого тюка я чувствую, что стало жарко. Руки вот только болят, а так даже и ничего, нормальная работа. Тёхе и Сапогу внизу, конечно, тяжелее, от них валит пар, лица раскраснелись, но они тоже пока не жалуются.
Правда, десять тюков — это всего лишь одна тридцатая всей фуры. Нам ещё пахать и пахать, а время идёт. Помощник Чингиса пару раз уже выглядывал, чтобы посмотреть, как у нас дела. И, судя по роже, оба раза остался недоволен. Следующие двадцать блинов идут как по маслу. Крайний к дверцам фуры штабель мы раскидали. Принимаюсь за следующий. Теперь приходится подтаскивать блины. С ужасом понимаю — а ведь по мере разгрузки фуры расстояние будет всё увеличиваться и мне придётся носить тюки из глубины промороженного железного ящика!
Нет. Не надо об этом думать. Есть «здесь и сейчас», так всегда Бройлер говорил. Вот этим «здесь и сейчас» и надо заниматься. А до «после того»
ещё надо дожить. В нашем случае это слово — «дожить» — вовсе не фигура речи. Тридцатый, юбилейный тюк я тащу к дверцам волоком. Руки еле гнутся, спина ноет, сердце гулко бухает в ушах, ноги подгибаются. Сапог, принимающий блестящий блин, выглядит не лучше моего. А ведь мы осилили пока только одну десятую первой фуры! Фур всего три. Что ж я маленьким не сдох, а?
Тёха, злой как чёрт, орёт на меня снизу:
— Шевелись!
Я шевелюсь. Я очень шевелюсь. Так шевелюсь, что падаю, поскользнувшись на металлическом полу фуры.
Подходит мужик в пуховике. В руках у него папка с бумагами. Он несколько секунд наблюдает, как я воюю с тюком, волоча его к дверям, потом сплёвывает в грязный снег.
— Работнички, вашу мать.
Как я доживаю до пятидесятого тюка, мне и самому непонятно. Во рту сухо, язык распух, и я его всё время прикусываю. Перед глазами плавают красные пятна, руки трясутся.
— Пе... передохнуть бы... — хриплю я Тёхе.
— Две минуты! — кивает он и поворачивается к пошатывающемуся Сапогу. — Не кури!
— Аха... — кивает Сапог и садится, разбросав ноги, прямо в серый сугроб рядом с колесом фуры.
Я ложусь в фуре на пол, смотрю в блестящий потолок. По нему бродят серые тени. Настроение паршивое. Ясно, что в срок разгрузить все эти блины мы не сумеем. О том, что есть ещё две такие же фуры, даже думать страшно. Зарабатывать деньги тяжело. Скачок лучше. Вспоминаю очкастого парнишку из Ульяновска, у которого я отнял сумку и кошелёк. Ну и по фиг, что он сиротам и детдомовским помогал. Зато уродоваться не пришлось. Раз, раз — и бабки в кармане!
Собравшись с силами, зову нашего бригадира:
— Тёха-а-а!
— Чё?
— Может, ну его? Смотаем в город, скачканем пару раз — и ноги из этой Читы?
Тёха несколько секунд думает, потом отвечает:
— Не. Чуйка у меня. Влопаемся. Давай, вставай.
Чуйка — это серьёзно. Если Тёха говорит о чуйке, значит, он уверен. А если он уверен, то переубедить его невозможно. Многие пытались. Ни у кого не вышло.
Ворочая неподъёмные блины, думаю о мёртвом бомже, что лежит в снежной могиле возле теплотрассы. Наверняка он тоже ходил на этот базар. И вполне возможно, что нанимался на разгрузку фур. И очень может быть, что надорвался тут. И от этого умер. И я умру. Вот прямо сейчас упаду и умру.
— Сколько? — выдыхает вместе с облаком пара Сапог, всунувшись в фуру.
— Шестьдесят три... — так же на выдохе отвечаю я.
— Капец...
Проходит ещё несколько минут и мой мозг отключается. Теперь я ни о чём не думаю. Просто не могу. В голове пусто, словно в разбитом аквариуме. Руки-ноги двигаются, как у куклы. Слышу я только собственное прерывистое дыхание. И считаю тюки.
— Шестьдесят восемь... Шестьдесят девять... Семьдесят...
— Ну вот что, доходяги! — слышится снаружи властный уверенный голос. — За полтора часа вы не сделали даже половины. Всё, идите отсюда. Лысенков! Давай, зови своих гоблинов. Харе им домино ломать.
Пошатываюсь, делаю несколько шагов по фуре и в последний момент хватаюсь за дверцу, чтобы не упасть. Вижу, как на грязные, облупившиеся носки моих ботинок падают тёмные капли. Одна, вторая, третья... Что за фигня? А-а, это кровь. Из носа пошла. У меня такое уже было пару раз, в детдоме. Медичка сказала — сосуды, переходный возраст. Посоветовала не поднимать тяжести.
Тёха и Сапог стоят внизу и смотрят на меня. Мужик в пуховике, положивший конец нашим мучениям, тоже смотрит на меня. И ещё какие-то мужики в брезентухах, вышедшие из склада, опять же смотрят на меня.
Я запрокидываю голову и шумно втягиваю воздух. В носу клокочет.
— Борисыч, заплати пацанам, — говорит один из мужиков, высокий и сутулый.
— Да они на копейку наработали!
— Заплати! — угрюмо повторяет сутулый мужик.
Остальные его поддерживают:
— Как за целую заплати. Они ж сопляки совсем! Ты чем думал, сука?!
— Это кто тут сука?! — наливается кровью Борисыч. — Нюх потеряли?
— Всё, всё! — Сутулый поднимает длинные руки. — Брек!
Борисыч сопит, лезет в карман и выдаёт Тёхе две тысячи.
— И всё, канайте, работнички...
Я спрыгиваю с фуры и падаю. Сапог поднимает меня и ведёт под руки, как больного.
***
Мы выходим со складского двора.
— Слабаки! — кидает нам Тёха.
Он устал меньше всех. И вообще держится бодрячком, только очень злится. Почему — яснее ясного. Две тысячи — не деньги. На них можно купить пожрать, но до Хабаровска не доехать.
— Может, Шуня с Губастым в шоколаде? — предполагает Сапог.
— Ага, щас, — хриплю я. — За это время рублей двадцать намолить можно. Не больше.
— Молодые люди! — раздаётся за нашими спинами приятный женский голос. — Остановитесь, пожалуйста!
Поворачиваемся. Меня ведёт от усталости, и я чуть не падаю. К нам подходит полная, невысокая женщина — так и хочется сказать «дама» — в нутриевой шубе и такой же шапке. У неё лицо доброй врачихи, на щеке родинка. Ярко, не по нынешней моде, накрашенные губы. На вид даме лет пятьдесят. На руках перчатки, в руках — сумочка.
— Чё? — грубо спрашивает Тёха.
— Я так понимаю... — дама говорит с придыханием, как гипертоник, — вам нужна работа?
— Ну...
— Я открываю кафе. Мне нужны работники.
Кое-что доделать... и на кухню.
— Денег сколько? — всё так же угрюмо интересуется Тёха.
— Понимаете... — дама перестаёт улыбаться. — Прибыли ещё нет, поэтому немного. По пять тысяч в месяц пока. Но если всё будет хорошо...
— Нас пятеро! — быстро говорит Сапог.
— Погоди, — останавливает его Тёха. Он щурит глаза, прикидывая что-то в уме, потом задаёт вопрос: — А как с жильём?
— Вам жить негде? — округляет глаза дама. — Ну-у... У меня есть вагончик. Тёплый. Два топчана, раскладушка. Но если вас пятеро... Нет, могу взять только троих.
— Пятерых. Харчи ваши на всех. Платить будете троим, — решительно закругляет Тёха.
— Ну-у... — теперь уже щурится дама. — А что вы умеете делать?
Мы с Сапогом начинаем кричать, перебивая друг друга:
— Всё, всё умеем! Строгать, пилить, картошку, чистить, лук, морковку!
— Я по сантехнике умею и слесарить, — добавляет Тёха.
Дама снова расплывается в улыбке.
— Ну что же... Посмотрим, посмотрим. А как насчёт посуды? Придётся мыть, и много.
— Запросто! — лихо обещает Сапог. — У нас девчонка есть, так она вам что хошь вымоет!
***
Третий день работаем на тётю Розу. Третий день живём в вагончике, пристроенном к зданию кафе с непонятным названием «Ясира». У Сапога это слово вызывает смех, Губастый объясняет что-то про арабские женские имена. Работы валом. Мы целыми днями напролёт разгружаем продукты, подключаем разное оборудование — микроволновки, электропечи, мойки, холодильники. Спим в тесной комнатке с электрообогревателем. Туалет на улице. Помимо нас у тёти Розы есть ещё два работника, мужики лет по тридцать пять. Один представился Александром, но просил называть его Аликом, второй — Михаилом. Алик худой, быстрый весёлый. Михаил, наоборот, толстый и медлительный. Оба строители. Говорят, что русские, хотя Тёха сомневается. Но, по крайней мере, и Алик, и Михаил по-русски разговаривают лучше Сапога и самого Тёхи.
Тётя Роза сказала, что через неделю, закончив штукатурить кухню и моечную, оба строителя уедут, и тогда мы сможем занять их комнату в вагончике. Там есть кровати, плитка и телевизор. В нашей конуре ничего такого нет. Шуня спит на топчане, Тёха — на раскладушке. Оставшийся топчан мы решили разыгрывать каждый вечер в карты, в «очко». Сапог уже дважды «сделал» нас с Губастым, и мы две ночи провели на полу.
Вообще тут неплохо. Жратвы до отвала. И главное — тепло. На улице стоят дикие морозы, за сорок пять. Тёха узнавал прогноз — такое будет почти до конца месяца. У нас на этот месяц есть крыша над головой и возможность заработать. Тётя Роза сказала, что увеличивает зарплату Тёхе, Губастому и Шуне. Бригадиру — за то, что он всё умеет, Губастому — за кулинарные способности, а Шуня ей просто нравится. Они целыми днями болтают и хихикают о чём-то своём, женском. В итоге мы получим двадцать тысяч. Этого хватит, чтобы добраться до Уссури. Вчера приходил пожарный инспектор. Тётя Роза заперла нас в подсобке и два часа поила инспектора коньяком. Мы задубели ждать, когда этот тип в эмчеэсовской форме набухается. Ещё она дала ему денег. Кафе начинает работать. Алик, глядя, как Тёха подсоединяет мойки к канализации и собирает краны, предложил ему присоединиться к их бригаде. Они возились на кухне, заканчивая с плитами. Миша ушёл за проводами, Алик закурил. Я был в моечной и всё слышал.
— Будешь с нами работать. Приличные деньги, слышь? — сказал Алик.
Но Тёха ответил, что у него есть своя бригада.
— Эти салапиздики? — обидно засмеялся Алик. — На кой они тебе? Ты вон мастер, а эти — балласт, мелкая уголовная шпана.
И тут Тёха сказал фразу, которую я от него никак не ожидал услышать.
— Мы все в ответе за тех, кого приручили, — произнёс наш бригадир.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
