Павел Крусанов. Мёртвый язык. — СПб.: Амфора, 2009.
Что бы ни написал Крусанов, разговор о новом его романе всегда приходится начинать с «Укуса ангела», которым Крусанов 10 лет назад из безвестности стал известен. Поэтому первый вопрос, который имплицитный читатель задаёт рецензенту, — это удалось ли перепрыгнуть. Ответить на этот вопрос в данном случае невозможно — он поставлен некорректно. «Мёртвым языком» Крусанов на самом деле и не пытается перепрыгнуть тот успех — он прыгает совсем в другую сторону.
Это, в сущности, вовсе не роман. Здесь нет ни сюжета, ни интриги, ни психологии героев. Четыре человека ведут друг с другом беседы о любви, о жизни, о родине — вот и всё, если отбросить частности, что тут происходит. Жанр почтенный — катехизис. Кирилл Анкудинов справедливо указывает, что таким образом пишется большая часть того, что сейчас пишется на русском. И случай с Крусановым как раз показывает, что происходит это не потому, что таланту не хватает написать роман.
Ясно, что тот, кто написал «Бессмертник», «Укус ангела» и «Бом-бом», уже освоил сюжетную технику последнего поколения. Однако на сей раз Крусанов сдаёт эту технику на хранение и выходит в чисто поле один на один с миром чистогана, вооружённый только языком. И он прекрасно знает, что делает.
Если русские писатели один за другим отказываются сочинять истории и вместо этого проповедуют, значит у нас, что бы нам ни говорили про суверенную демократию и энергетическую сверхдержаву, так и не решены базовые вопросы. И пока мы не знаем чётко, что такое государство, что такое народ, зачем человек живёт, до тех пор у нас будут падать самолёты, рушиться электростанции и до тех пор в России не настанет время для романов well-done.
Крусанов включился в гонку на написание манифеста новой русской революции — революции сознания. «Мёртвый язык» — не та книжка, которую можно читать со скуки, а прочитав, пересказывать знакомым самые весёлые места: автор хочет своего читателя именно что перепахать — на меньшее, вроде «развлечь» или «заставить задуматься», он не согласен.
Вещи, которые здесь проповедуются, — нестяжательство, любовь к родине, способность к широкому жесту, стремление к спасению души, сознание общего долга — безусловно, выдуманы не Крусановым. Но не зря же Крусанов писал «Мёртвый язык» три года (первая глава романа, который тогда ещё назывался «Равенство овощей», — про голых на улице Марата — появилась в одной маленькой питерской газете зимой 2006-го). Каждая фраза здесь начищена до блеска и формулировки остры как лезвия. Этот текст хочется выбивать на камне и отливать в бронзе, до того точно и красиво всё сказано. «Мёртвый язык» снова убеждает нас в том, что во всей современной русской литературе нет ни одного писателя с настолько яркой, выразительной музыкальной речью.
Так почему ж тогда язык — мёртвый? А потому, что, сколько ни говори «революция, революция», воздух чище не станет. Теория суха, а на древе жизни молчаливо шевелит усами жук-олень, в которого в конечном счёте превращается один из героев романа. Прочитали — и за работу, товарищи.
* * *
Критика:
Варвара Бабицкая (OpenSpace.ru):
«Казалось бы, всё, начиная с названия романа, недвусмысленно указывает на авторефлексию текста, на единственно возможную его трактовку: «слова, слова, слова». Но чтобы донести эту простую мысль, хватило бы сотой доли слов, израсходованных Крусановым. Необъяснимая, бесконечная публицистическая колонка. Одно из двух: либо автор просто зачарован звучанием собственного голоса и не может остановиться, либо нам предлагается читать «Мертвый язык» всерьез, как роман идей, и полемизировать с ним»
Виктор Топоров (Gorod 812):
«Особенность нового романа Крусанова (сюжета которого я не пересказываю из принципа), по сравнению с двумя предыдущими, — нарастающий авторский пессимизм (отчасти, должно быть, и возрастной: глядя не в зеркало, так на друзей-товарищей) рука об руку с пассеизмом»
Блогеры:
kirillankudinov (kirillankudinov.livejournal.com):
«Художественная проза как таковая — повсеместно вытесняется т.н. «учительской литературой» — полутрактатами эзотерического характера, в которых персонажи и сюжетные коллизии используются исключительно как подводка для изложения теорий. Новый роман Крусанова — образец такой «учительской литературы». По соотношению между действием и теориями Крусанов, пожалуй, обставил даже знаменитую теософскую писательницу Кору Антарову. У Антаровой на страницу приключений в англо-колониальном стиле приходилось десять страниц теософии. У Крусанова на полстраницы действия — пятнадцать страниц рассуждений о «борьбе с бублимиром»
