Между иском православных организаций к организаторам выставок «Запретное искусство», требованиями евангелистов прикрыть телеканал «2х2» и новым скандалом с выставкой «Яблоки падают одновременно в разных садах» не так уж много разницы. Стороны, не слушая аргументов друг друга, апеллируют к некоему здравому смыслу. В связи с предстоящим 17 октября рассмотрением вопроса о продлении лицензии на вещание руководство телеканала начало сбор подписей телезрителей в свою поддержку.
Между иском православных организаций к организаторам выставок «Запретное искусство», требованиями евангелистов прикрыть телеканал «2х2» и новым скандалом с выставкой «Яблоки падают одновременно в разных садах» не так уж много разницы. Стороны, не слушая аргументов друг друга, апеллируют к некоему здравому смыслу.
Бессознательное проговорилось радиослушателем, открыв истинную природу нескольких скандальных историй последнего времени, связанных с искусством. Между иском православных организаций к организаторам выставок «Запретное искусство», требованиями евангелистов прикрыть телеканал «2х2» и новым скандалом с выставкой «Яблоки падают одновременно в разных садах» не так уж много разницы: верующие заявляют об оскорблении своих религиозных чувств, сочувствующая им прокуратура, следуя букве закона, находит в действиях ответчиков признаки экстремизма, либеральная общественность без особых результатов поднимает крик по поводу попрания свободы слова.
При этом все стороны, не слушая аргументов друг друга, апеллируют, в сущности, к некоему общему месту: религиозным моральным ценностям, букве (или даже духу: размытые формулировки соответствующей статьи могут принять в себя любой дух) закона или общечеловеческой ценности свободы слова. И каждая из этих апелляций основана на презумпции общеобязательности, которая, если и не разделяется всеми сейчас, то должна разделяться в обозримом будущем. Более того, несовершенство общности как раз и выступает в качестве основы утопий веры, порядка и разума, невоплощенность которых компенсирует приватизация здравого смысла всеми сторонами конфликта.
В вышеприведенной ремарке слушателя «здравый смысл» возникает неслучайно, но именно с подачи ведущей. Ведь ей понятно, что, исходя из здравого смысла, мультипликационный персонаж, сколь бы выразительным (отвратительным и омерзительным) он ни был, не может никого и ни на что «разжечь». Он даже не может никого оскорбить, потому что, подсказывает журналистке ее здравый смысл, человек в здравом уме и твердой памяти не будет отождествлять «это» с реальным и дорогим религиозному сознанию предметом (тоже, впрочем, персонажем): в конце концов, персонажи вполне могут оскорблять друг друга, не перенося свой конфликт в реальный мир здравого смысла.
За тот же, только уже свой, здравый смысл ухватывается здравое сознание обывателя, не могущее пережить абсурд обкуренного полотенчика, являющегося на телешоу Опры Уинфри, воплощения американского здравого смысла… И, конечно же, разрушение мира здравого смысла более ужасно, чем порнография, потому что порнографии может найтись место, например, на темной стороне здравого смысла, а для полотенчика (или, хуже того, гениталий Опры, взявших в плен свою хозяйку) такого места нет. Проникнутое глубоким религиозным чувством сознание так же не может вместить в пределы должного, то есть, в сущности, еще одного здравого смысла, мистера Говняшку в костюме Санта-Клауса. Здравый же смысл охранителя порядка подсказывает ему, что явное проявление оскорбленности верующим очевидно свидетельствует о нарушении закона.
Примечательно, что каждый здравый смысл обращается к власти за подтверждением истинности своего суждения. Именно к власти, даже если и обращается в суд. «Суд» вовсе не место для диалога (состязания) сторон или выявления истины, но средство осуществления власти. Ни одна из сторон, по сути, разговора и не предполагает. Адвентисты не разворачивают общественную дискуссию, юристы дисциплинированно не обсуждают нормы закона (чего уж спорить, если даже парламент, по меткому выражению его спикера, не место для дискуссий), либеральная общественность тоже не вступает в спор, потому что ей тоже все ясно.
Ситуация, при которой приватизированный здравый смысл обращается к власти за удостоверением истины (а, например, не к оппонентам, с предложением ее поискать), к сожалению, вовсе не нова. Собственно, это традиция, сформировавшаяся в начале перестройки. Один из дискурсов, в большей или меньшей степени доминировавший в пространстве общественной коммуникации, легитимировал власть отрицанием прошлого, питался ее признанием и утверждал свою систему ценностей на фоне трансформаций, осуществляемых властью. И для всех этих занятий он не нуждался в разговоре с оппонентами: зачем, если его речь слышит власть и принимает решения, в общем, на основе этих речей?
Власть тем самым заменяла общественный диалог, пропуская этап разговоров, споров, дискуссий, переходя сразу к практическим выводам. Устранение доминирования одного дискурса от прямой поддержки властью ситуацию не изменило: отсутствие пространства согласования интересов и здравых смыслов никуда не исчезло. Попытка искусственного введения такого пространства в виде Общественной палаты особых результатов не дала, если судить по тому, как этот институт умело уклоняется от участия в обсуждении актуальных для общественного сознания конфликтов, не говоря уже об организации или модерировании подобных дискуссий.
Остается явное противоречие: единственным адресом апелляции для разрешения социальных конфликтов оказывается власть, которая, однако, в прежней поддержке доминантным дискурсом уже не нуждается, равно как и не стремится кого бы то ни было явно поддерживать, при этом пространства для гласного и прозрачного обсуждения этих конфликтов все так же нет. Из этого противоречия в сухой остаток выпадают, с одной стороны, рейдерство, закулисная борьба, коррупция, ангажированность судов и прочие серьезные заботы, а с другой — пикеты в поддержку Кенни, и, к примеру, митинги против «Эха Москвы».
Приватизированные здравые смыслы продолжают радовать своих приверженцев и глушить разговоры с посторонним. Выставленный когда-то современному западному обществу диагноз Бодрийяра «молчаливое большинство, поглощающее смысл», для России не очень подходит. Скорее, стоит говорить о большинстве глухом, тихо, чтобы услышала только власть, бурчащем что-то себе под нос.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
