После выставки мне вдруг вспомнилась сказка про Иванушку-дурачка, так и не досказанная. Не потому ли, что и без того ясно, чем дело кончилось?
В Манеже открылась фотовыставка «Никита Хрущёв и его время». Вообще-то в последнее время меня на выставку не затащишь: видно, пресыщен под завязку искусством и вообще культурой. А тут пошёл добровольно — хлебнуть ностальгии.
Для меня ведь это не культура и не искусство, а сама жизнь. И хрущёвская эпоха, наверно, лучшая из всех, что мне довелось пережить. Конечно, это моё детство, когда вообще жизнь сладка. Но дело ещё и в том, что сама эпоха была, я б сказал, инфантильна, ребёнку как раз по мерке.
Всё до конца ясно и умопостигаемо. А что не понять-то? Здесь, у нас, — свои, там, у них, — враги, но какие-то не очень страшные, скорей комичные. Зрительный образ эпохи у меня всегда был перед глазами, поскольку забор Туберкулёзного института прямо напротив нашего дома из конца в конец пестрел агитплакатами.
Всё очень наглядно: тут и колонизаторы в пробковых шлемах, испуганно шарахающиеся от могучего негра, разрывающего цепи рабства; и Дядя Сэм, в бессильной ярости грозящий нам атомной бомбой, и ещё какие-то более мелкие поджигатели войны вроде лётчика Пауэрса, падающего вверх тормашками из подбитого нашей ракетой самолёта.
Да и вообще, стоило ли бояться этих комичных человечков, коль граница на замке? Известно, что наш мир доброй воли зорко стережёт воин-пограничник, тоже представленный на одном из плакатов во всей своей грозной решимости.
И цель была ясней некуда — коммунизм, который мы себе представляли как техногенный рай с роботами на каждом шагу и вертолётами в качестве городского транспорта.
Помню, я всегда засыпал с чувством счастья, что живу в большой, сильной и миролюбивой стране, а, упаси боже, не в этой страшной Америке, где негров линчуют и угнетают трудящихся.
Короче говоря, мы, тогдашние малолетки, существовали в светлом и внятном универсуме, в самой сердцевине которого помещался его блюститель, покровитель и гарант, да, именно он самый — Никита Сергеевич Хрущёв.
Понятно, что и на выставке его образ центральный. Другие персонажи эпохи — лишь антураж, передающий её аромат. А главный герой представлен в самых различных ситуациях — на трибуне, на целине, на свадьбе — и в разных состояниях духа: весёлым, строгим, гневным. Как правило, весьма выразительно, учитывая, что наша репортажная фотография тогда славилась по всему свету.
Немало фоток мне показались знакомыми. Не с тех ли давних пор, когда моя мама, искусствовед, делала экспозицию грандиозной фотовыставки «Семилетка в действии», а я путался под ногами у такелажников?
А какие-то наверняка видал в книжке «Наш Никита Сергеевич», посвящённой триумфальной поездке Хрущёва в Штаты. (После его падения ходила шутка: готовится второй том под названием «Ваш Никита Сергеевич».)
Хрущёв был, разумеется, одним из главных персонажей тогдашней детской мифологии, наряду с бродяжкой Чарли, Райкиным и клоуном Карандашом. И в нём самом было нечто клоунское, что тешило наши незрелые души.
Помню, в дворовой компании с радостным смехом обсуждалась его знаменитая эскапада, когда он стучал ботинком на мировую буржуазию (ясное дело, клоун!).
Не то чтобы образ Никиты Сергеевича мне виделся целиком безупречным. Конечно, до меня, ребёнка из литературно-художнической семьи, доносились толки родителей, что он нехорошо поступил с каким-то Пастернаком (поэтом, но не знаменитым, не как Чуковский), а позже с Бродским, что бывал у нас в доме.
Или, помню, как при мне возмущённо обсуждали дебош, который Хрущёв учинил в Манеже, обозвав художника Жутовского пидорасом.
Значения слова я тогда не знал, но понял, что ругательство. Кстати, данное обвинение Хрущёву наверняка пришлось дезавуировать после того, как Жутовский женился на его внучке.
Поэтов, я понимал, обижать нехорошо, Бродского по крайней мере, субтильного такого, безвредного с виду; и ругаться нехорошо (мне-то, небось, запрещали). Ну что ж, и солнце не без пятен — так, наверно, думал. Да клоун ведь и есть enfant terrible, ему вовсе не подобает примерное поведение. Это ж не правильный до скуки дедушка Ленин. Так я и пронёс симпатию к Хрущёву до исхода «оттепели».
Когда ж его сняли, взрослые, для которых он к тому времени был уже просто Хрущ, мне почуялось, были в некотором смятенье. Вечером того рокового дня у моего отца, как всегда на переломах истории, собрались на совет московские умники, ещё довольно молодые, но имена которых уже отчасти были на слуху у российской интеллигенции.
Долго они спорили, выставив меня за дверь. Затем же огласили вердикт: всё правильно и к лучшему, Хрущёва убрали, чтобы он не мешал «дальнейшей десталинизации государства» (такая примерно была формулировка). Вот так-то, на всех мудрецов достало простоты.
А мне, который, видно, и тогда был уже умным дураком, всё равно было нестерпимо грустно. Возможно, я был единственным в стране, кто всерьёз огорчился.
А как иначе? Раз Хрущёв плохой и неправильный, значит, и все его обещания — липа. Никого мы уже не догоним и не перегоним, на Марсе не будут цвести яблони, вряд ли нынешнее поколение будет жить при коммунизме, да и вообще это полный крах того приветливого (ко мне, по крайней мере) мирка, где я до сих пор существовал.
Так закончилось моё счастливое детство.
Пришли времена угрюмые и путанные.
А тут я словно б вернулся в прежнее, радостное время, озарённое образом нашего Никиты Сергеевича. Когда же уходил с выставки, взбодрённый и умилённый, вдруг вспомнилась сказка про Иванушку-дурачка.
В детстве мне было досадно, что она так и оставалась недосказанной, обрывалась на самом интересном месте. Ну да, стал царём, а дальше-то что? Как жил-поживал, как страной правил? Но вот какая теперь пришла мысль: может, потому её не досказывали, что и так ясно, чем дело кончилось.
Иванушка-то хоть и малограмотный был, но с крепкой мужицкой смёткой. Хорошо знал народные нужды, поскольку сам из народа, а главное, человек добродушный.
Приструнил он злых воевод, кой-кого из них на плаху отправил; простил недоимки; освободил колодников, осуждённых неправедными судьями. И вообще поначалу совершил немало добрых дел.
Все Иванушку за это принялись хвалить, кричать: «Умный! Умный!» Он и поверил. Мудрых советников разогнал, окружил себя подхалимами, иноземным государям обещал кузькину мать показать и стал поучать всех: крестьян ― как землю пахать, плотников ― как избы ставить, богомазов ― как лики малевать, пиитов ― как вирши складывать.
Ну и пошло, понятное дело, всё вкривь и вкось: хлеб не родится, избы рушатся, иноземные государи войной грозят. А пииты и богомазы ещё масла в огонь подливают своими на него карикатурами и пасквилями. Тогда взяли придворные подхалимы, которых он сам привадил, да и согнали Иванушку с трона: дурачок, мол, он и есть дурачок.
И никто о нём не пожалел. То есть потом пожалели, но поздно было: новые правители, может, и поумней оказались, но и позлее. Тут-то и действительно конец русской народной сказке.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
