На том свете. Радзинский, Вульф и Дроздов предлагают три формы эскапизма, три вида переключения с окружающей реальности на нечто далёкое во времени или в пространстве, а то и времени-пространстве сразу.
Эдвард Радзинский снова появился на Первом канале, на сей раз с программой «Снимается кино!». Пока он со своей брендовой экспрессией нон-стопом повествовал об эпохе великого советского кино оттепели и послеоттепели, я подумала о вечном.
Бывает же вечное на телевидении!
Это ведь только на первый взгляд ТВ ловит мгновения и сиюминутности, отображает настоящее и мчится куда-то в будущее. Оно, конечно, очень всем этим занято. Но параллельно оно озабочено поддержанием контактов с вечностью, с «тем светом» в его прекрасных формах.
События проходят, тенденции меняются. Мода ветрена. И самое страшное — за ней погнаться и не поспеть.
Эдвард Радзинский за модой гонится не во всём, потому что нащупал источник вечной жизни в телеэфире. Эликсир вечности для него — в оживлении теней незабываемых предков из области истории или искусства.
Причём оживление это происходит исключительно «на пальцах», то есть вневизуально, без всяких специальных игровых вставок и даже с весьма редкими перебивками чем-нибудь документальным или подходящим художественным.
Сидит себе рыжеволосый немолодой человек в самом обыкновенном костюме и глаголит.
И совершенно неважно, насколько его версии жизни Наполеона или русских царей совпадают с реальной историей. К ней как раз это может не иметь прямого отношения.
Передачи Радзинского — это что-то из области шаманства, культурно-просветительского вызывания духов — без требования представить их тело или дождаться из их уст хотя бы междометия.
Всё происходит ради ощущения аудитории, что они повидали человека, который всё знает про французскую революцию, про Жозефину, про Николая II. И знание это эксклюзивное, в книгах и интернете его как будто и не водится.
Лишь Радзинский — его носитель, хранитель и вручатель телезрителям. Ведущий создаёт иллюзию своей магической прямой приобщённости к событиям и лицам очень отдалённых времён.
Он — особа, приближённая к императору Нерону и ко всем, о ком заговорит. С Радзинского можно писать картину в духе «Они видели Сталина» — а тут будет «Он видел Робеспьера» или «Он видел, как страдал Наполеон».
Иллюзия эта питается не только наличием реального культурного багажа у ведущего программы, драматурга и сценариста. Иллюзия возникает потому, что сильна вера самого Радзинского в свою глубокую человеческую причастность большой мировой истории.
Ему очень необходимо это ощущение личной причастности по-крупному — не игры в причастность на миг, как то бывает в полуигровом документальном кино Леонида Парфёнова.
Не нужен Радзинскому никакой маскарад, никакие шуточные фланирования по развалинам Колизея или залам Эрмитажа, к примеру. Зачем куда-то ездить, тратить деньги канала, городить свет и тянуть провода?
Надо сесть или встать, замереть, сосредоточиться — и вслух жить в потоке истории и незаурядных персон.
Это ощущение личной принадлежности потоку истории и личного понимания души исторических деятелей — непортящийся продукт. Он востребован телеаудиторией по простой причине.
Слишком много вокруг тех, кто живёт текущим мгновением и ничего, кроме этого мгновения, не видит, в сознании не держит и в глубинах памяти не несёт. Не только на телевидении, но и в жизни вне телеэфира.
Современность так рвётся вперёд, так много новшеств готовит своим обитателям, так затрудняет выживание день ото дня, что массовая аудитория хотя бы бессознательно чувствует свой полный отрыв от вечности, от прошлого, от толщи времён, где могли состояться великие события, великие личности.
То, что наша современность точно не великая, — это обидное ощущение смутно терзает многие сердца. Копаться в этом ощущении некогда, а преодолевать его хочется.
Люди вроде Эдварда Радзинского берут на себя миссию восстановления связи народа с массивом истории. Процедура требует правильного выбора точек преодоления разрыва.
У Радзинского такими точками чаще всего выступают яркие, сильные властители. Про тех, кто силён, знаменит и пускай даже зол и жесток, внимать приятнее после трудовых будней, нежели про безликие массы зависимых, несчастных, понукающих историю рядовых граждан.
В общем, Радзинский даёт народу помечтать про перемену участи, даёт позавидовать тем, кем трудно стать и трудно умереть.
Последняя программа Эдварда Радзинского отходит от этого священного принципа. Оттепельное кино, интеллигентские оттепельные кумиры сейчас не в чести у народа.
Сериалы совместно с документальными циклами создали неоспоримую концепцию «У нас была великая эпоха» — по поводу периода тоталитаризма. Оттепель и последовавший за ней финал советского уклада, растянувшийся на несколько десятилетий, великой эпохой никто не называет и не считает.
Потому как ностальгия по советской стабильности заела. А оттепель предрешает перестройку с её хаосом и введением в стране чрезвычайно свободного рынка. Опять же конфликты с властью сейчас абсолютно не в моде.
Никто не жаждет с восхищением смотреть на людей, которые не могли с советской властью договориться и отвоевать себе престижное комфортное место в социуме.
В периодически идущем по ТВ документальном фильме Виолетты Ничковой «Юлиан Семёнов. Информация к размышлению» обрисован портрет идеального советского человека — сына репрессированного, ставшего богатым и прославленным писателем, который и с КГБ был на дружеской ноге, и весь мир объехал в эпоху железного занавеса, и гонораров наполучал, и всенародную любовь снискал.
И никого не волнует, что его произведения — это паралитература, которую нормальный человек физически читать не может.
А у Радзинского вдруг какой-то нищий полудиссидентский мир возникает. Какие-то публицистические поэты, которых разгоняли с площади Маяковского, какие-то неизвестные посаженные любители правды и свободы. Какие-то запрещённые фильмы на каких-то полках. И чего ведущий так пафосно о них вещает? К чему столько патетики, столько душевного горения?
Смотрела программу и чувствовала почти физически, как наше время и наше массовое сознание вместе недоумевают. Сейчас высокохудожественное оттепельное искусство воспринимается как нечто не просто чуждое или несвоевременное. В него не верят, как в невозможное.
Тотальность прагматических отношений начала XXI века сделала нереальным авторское кино с героями, погружёнными в тонкие и сложные рефлексии не о деньгах и не о власти. Людям, которым каждый час надо думать о выживании и преуспеянии, о том, чтобы сохранять своё место среди трендов и брендов, не близки иные переживания.
Радзинский приоткрыл окошко туда, куда сейчас могут заглядывать лишь как в далёкий интеллигентский зоопарк. Опасная штука для ведущего. Могут не понять.
Однако Радзинский всё-таки упрямо шаманит и упрямо воскрешает те переживания, те интересы, тот образ мыслей и социально-артистических правил бытия, столь отличных от нынешних.
Интересно, насколько единичным окажется такой опыт приобщения народа к истории, которую народ, думаю, сегодня совсем не жаждет обрести, о которой не мечтает и которой не завидует.
Ведь для того чтобы позавидовать не императору, а тем, кому не давали нормально жить и работать, надо признать ценность других ценностей, не сегодняшних, не материальных, не социальных, — ценности работы на историю искусства и совесть нации.
Переключение такое сейчас кажется недостижимым, а ожидание его — наивным и старомодным.
Впрочем, скорее всего, этого несоответствия просто не заметят, потому что главное — атмосфера подключения к истории, пускай не в самой удачной и «вкусной» точке. Главное — сам Радзинский, который преодолел касту неразрешённых и непоощряемых, добился всего, научился не ездить в общественном транспорте и доказал, что популярная культура живёт дольше, чем официальная идеология.
Я пишу об этом так подробно, потому что последняя программа Радзинского всё-таки может подвинуть его из клана вечных в сторону старомодных, то есть устаревающих. Первых у нас на ТВ закономерно меньше вторых.
Виталий Вульф в чём-то аналогичен Радзинскому, поскольку тоже занят магическим подключением народа, только не к миру исторических властителей общества, а к миру властителей душ.
Кажется, что Вульф, сидящий в своём неизменном кресле, знает подноготную всего мирового артистического бомонда — не светские сплетни, не только подробности биографии, но, главное, нюансы душевных движений, логику импульсов, кухню творчества.
«Серебряный шар» — это артистическая планета, где ничего, кроме искусства, не растёт.
Сопричастность звёздам, собственное душевное участие в их судьбах, триумфах и трагедиях — непортящийся товар Виталия Вульфа.
Он создаёт образ антипапарацци — он тот, кто использует актёрские биографии, триумфы и трагедии не чисто прагматично, а с бесконечным пониманием и сочувствием. Вульф погружает прошлое актёрского искусства в океан своей любви — и плещет на телезрителей размышлениями и воспоминаниями, как тихое деликатное море.
Радзинский любит бурю, а Вульф ищет и находит покой в форме элегического тона, как бы вечно затухающего взора и редких жестов в стиле умирающего лебедя. Вульф приобщает телезрителя к универсуму актёрской жизни как единственно интересной и достойной бесед жизни. Опять же — он живописно и убедительно сочувствует тому, чему телезритель будет с удовольствием завидовать.
Николай Дроздов — третий долгожитель. Он открывает двери в вечности со стороны природного мира, его бесконечного многообразия и приятия его законов. Он тот, кто готов понять и простить любого хищника, заглянуть в тонкую душу любого мелкого грызуна.
Трудно любить просто людей, особенно тех, с кем постоянно имеешь дело. Трудно любить своё время всерьёз, потому что оно не всегда любит тебя хотя бы понарошку.
Радзинский, Вульф и Дроздов предлагают три формы эскапизма, три вида переключения с окружающей реальности на нечто далёкое во времени или в пространстве, а то и времени-пространстве сразу.
Они создают альтернативную «вторую реальность» — и создают её с помощью подключения зрителей к своему обожанию и увлечённости то ли историей, то ли искусством, то ли природой. Один даёт зрителю пережить, что такое французские придворные нравы, другой — правила жизни в саванне или джунглях.
Главное — не лезть в политику. Кира Прошутинская со своим «Народ хочет знать» на ТВ Центре — исключение из правил, феномен долголетия в общественно-политическом вещании. Быть может, всё дело в том, что она больше спрашивает о проблемах общества, а не претендует на авторскую политическую позицию?
А быть может, дело в умелой организации ток-шоу, аналогичного «Пусть говорят!», только на социальные темы? А быть может, тайна Киры Прошутинской в том, что она просто умная женщина, знающая, что такое телевидение, и делающая просто телевидение, а не политическое ТВ?
Как бы там ни было, а для всех прочих главное правило — любить жизнь и любую неполитику, юмор, например, как Александр Масляков, или эстраду, как, например, Юрий Николаев.
И тогда можно уходить из телеэфира и снова в нём воскресать. Как воскресли Ангелина Вовк и Татьяна Веденеева, унесённые было ветром исторических перемен. И нельзя сказать, что они смотрятся сегодня как устаревшие фигуры.
Нет, они абсолютно вписались в нынешний стиль, суть которого — интерес к жизни без попыток в ней разобраться по-крупному. Любовь к мелочам и подробностям без желания ухватить суть целого и постичь истину противоречий.
Тепло и душевность без горячности и нервов — как любили в официальной культуре эпохи застоя, которой наш период в чём-то созвучен. Милый женский позитив плюс немеркнущий профессионализм.
Благодаря этой формуле Ангелина Вовк может ещё сто лет жить в рекламе и даже в утреннем эфире Первого канала, а Татьяна Веденеева может и у плиты красоваться, и о модных тенденциях расспрашивать на «Домашнем».
Если бы Светлана Сорокина или Татьяна Миткова пошли в какой-нибудь «Модный приговор» или «Давай поженимся!», они запросто попали бы в касту долгожителей. Арина Шарапова, некогда ведущая новостных программ, а потом без успеха попытавшаяся создать авторскую передачу «Арина», воскресла и упрочила свои позиции на Первом исключительно потому, что отрясла прах всякой политики, всяких больших общественных проблем.
Николай Сванидзе неслучайно углубляется в историю, пускай и политическую, — это способ обретения ниши, защищающей от урагана времени.
Кто сейчас вспоминает, что Дмитрий Крылов вёл когда-то одну из самых модных программ «Спутник телезрителя», был автором «Прожектора перестройки»?
Крылов обрёл свою скромную географическую нишу, необязательную, но и никого из сильных мира сего не раздражающую. В ней и живёт со своими непутёвыми заметками, являясь добровольно устаревшим и перешедшим в разряд анахронизмов на ТВ.
Продолжительность жизни политических обозревателей невелика. Нет в телеэфире Николая Доренко, грубыми перестроечными нуждами мобилизованного, а потом устранённого.
Нет и Евгения Киселёва, и Светланы Сорокиной. Владимир Познер сослан в жанр позднего интервью, где ему не слишком вольготно и интересно.
Владислав Флярковский когда-то ведал актуальными общественными новостями. А теперь лишь культурными. И все его попытки интонационно повысить статус новостей современной культуры выглядят не слишком органично и убедительно — старомодно. Он смотрится как человек из ушедшей эпохи, опять же в ссылке, культурой занявшийся не от хорошей жизни.
Стали старомодными и унеслись в эфир далеко не главных каналов Владимир Молчанов и Матвей Ганапольский. Тени старомодности иногда скользят по всё ещё успешным Александру Цекало и Дмитрию Диброву, которые всегда слишком хотели быть модными.
Телевидение испытывает человека на живучесть в телеэфире и после чистилища первого периода популярности направляет его либо в касту устаревателей, либо в касту долгожителей.
Впрочем, путь из одной касты в другую не заказан. И обе они нимало не похожи ни на ад, ни на рай. «Тот виртуальный свет» эпохи постэтических оценок личности.
