Дима Билан и Майкл Джексон как вечные подростки. Шансон как альтернатива попсе. 30-й симфонии — быть! Чему можно научиться лично у Зощенко и лично у Шварца? У кого надо учиться последователям Свиридова?
Сергей Слонимский — один из самых плодовитых композиторов нашего времени. Автор 30 симфоний, 8 опер, множества инструментальных и хоровых произведений. Слонимский вырос среди ленинградской культурной элиты — дома у его отца, известного писателя Михаила Слонимского, собирались писатели, входившие в объединение «Серапионовы братья» во главе с Евгением Замятиным. Потом уже частыми гостями в доме бывали Михаил Зощенко и Евгений Шварц. Более пятидесяти лет Сергей Слонимский преподаёт в Петербургской консерватории и считается одним из патриархов петербургской композиторской школы.
— Вы вышли из культурной элиты Ленинграда. Кто на вас в юности оказал сильное влияние?
— Наибольшее из писателей — конечно, Зощенко и Шварц. Они жили в одном с нами доме, дружили с отцом, часто бывали у нас. Оба были очень необычными людьми.
Евгений Львович Шварц был изумительный актёр. Он вот здесь, в этой комнате, читал первый акт «Дракона» перед самой войной, я видел это своими глазами!
Изображал рёв дракона, испуг окружающих, невозмутимые реплики Ланцелота. Всё это было потрясающе образно и, кстати говоря, подготовило восприятие Седьмой симфонии Шостаковича…
— Почему?
— Ну, потому что это тоже были образы таких изуверов. Пьесу тогда так и не разрешили для постановки.
Зощенко был очень серьёзный человек, никогда не смеялся, не хохмил. Такой философски настроенный, меланхоличный.
Лучше всего его внутренний мир показан в автобиографической повести «Перед восходом солнца». Я её читал, будучи ребёнком, и она на меня произвела гигантское впечатление.
Вторая часть книги была запрещена, хотя в ней как раз и формулировалась главная философская мысль.
Так что я прочёл только первую часть, когда он постепенно возвращается к дням своего раннего детства, начиная с поздней молодости, потом ранняя молодость, юность, отрочество, детство, самые ранние годы. И потом он пытается проникнуть — что же было до двух лет.
Ну вот, эти двое своими мощными характерами, конечно, произвели на меня наибольшее впечатление.
— Во время войны ваше общение с ними прервалось?..
— Да, я был сперва в Перми, потом два года учился в Центральной музыкальной школе у Виссариона Шебалина, потом вернулся обратно. И до и после войны они общались с моими родителями, и я часто присутствовал при этом.
А из музыкантов я тогда мало кого знал, не стремился липнуть к знаменитостям. Я с Шостаковичем познакомился, когда мне было уже 26 лет.
После войны отец водил меня к Щербачёву, к Штейнбергу. Штейнберг был замкнутый и такой суховатый — ученик Римского-Корсакова.
Я мальчишкой тогда не вник в поэтичность его внутреннего мира. А Щербачёв был поэтичный, импозантный, не боялся с ребёнком разговаривать, не просил меня выйти, чтобы поговорить с отцом на взрослые темы.
Таким он мне запомнился. Я потом очень много занимался возрождением его музыки. А в Москве, кончено, большое влияние оказали Шебалин и его ассистент Евгений Львович Месснер.
Всё это описано в моей автобиографической книге «Бурлески, элегии и дифирамбы в презренной прозе» — там в основном воспоминания о школьных годах.
— Чему вы научились у Зощенко, у Шварца?
— Прежде всего надо учесть, что оба были под ударом литературных и партийных инстанций того времени.
Особенно после ждановского доклада 1946 года, в котором Зощенко просто был ошельмован, обруган в постановлении ЦК и практически запрещён — вместе с Ахматовой. В ответ он написал Сталину письмо, очень гордое: «Это ошибка, уверяю Вас…»
Никаких извинений. Очень разозлил Иосифа Виссарионовича. Ахматова... вот она признавала, как бы каялась… Потому что ей с высока было всё равно, она была религиозный человек, была просто выше всего этого. А Зощенко считал это постановление оскорблением своего достоинства.
И в нём производили впечатление прежде всего отсутствие суетливости, отсутствие всякого рода стремления найти покровителя среди сильных мира всего, независимость, юмор.
Даже в самых тяжёлых ситуациях у писателей в ходу была такая поговорка: «Положение отчаянное, давайте веселиться». Так они шутили между собой, горько шутили.
Какое-то влияние на меня также оказал Константин Александрович Федин: у него было пианино, и я ходил к нему заниматься, когда жил в эвакуации в московской коммуналке. Федин мне рассказывал о премьере «Леди Макбет» Шостаковича в Малом оперном театре.
Он любил музыку, понимал её и написал, кстати говоря, очень хороший роман «Братья», главный герой которого — молодой композитор.
— А как вы познакомились с Бродским?
— Бродского привёл ко мне Олег Григорьев, автор вот этого портрета, — он художник и писатель был.
— Это чей портрет?
— Это Христос. Ему было 16 лет, когда он это нарисовал. Вот он ко мне привёл сперва Глеба Горбовского — сравнительно забытый, но исключительного таланта поэт, чьи ранние стихи мне нравятся гораздо больше, чем стихи Бродского. У него было изумительное стихотворение на смерть Пастернака в 1960 году.
В середине двадцатого века
на костёр возвели человека...
И сжигали его, и палили,
чтоб он стал легковеснее пыли,
чтобы понял, какой он пустяшный...
Он стоял — бесшабашный и страшный!
И стихи в голове человека
стали таять сугробами снега.
И огонь стихотворные строчки
загонял ему в сердце и в почки.
Пламенея, трещали поленья...
И плясало вокруг поколенье!
Первобытно плясало, пещерно
и ритмически очень неверно.
... А на небе луна умирала,
что убита ракетой с Урала.
Ахматова, когда услышала его, сказала: «Никакого костра не было! У Пастернака»
После Глеба Бродский меня особо не заинтересовал. Он прочёл поэму «Шествие», мы пришли вместе к отцу, отец сказал вежливо: «Видно, что вы любите Мандельштама и Пастернака». Тот обиделся, тогда, в 20 лет, он был очень обидчивым.
Потом мы часто общались. В серьёзной музыке, мне кажется, он мало понимал. Как многие поэты, любил эстрадную песню какую-нибудь.
Ну конечно, слушал Баха, слушал вместе с Ахматовой «Симфонию псалмов» Стравинского, с удовольствием слушал Гайдна и Моцарта, считая это таким приятным фоном, музыкой без мысли.
Два раза я сыграл определённую роль в его биографии. Первый раз его арестовали по дороге ко мне в гости. Мы ждали его компанией, и он не пришёл. Очевидно, знали, куда он идёт, выследили его и по дороге арестовали.
А второй раз — он, вероятно, об этом так и не узнал никогда, хотя мы переписывались, я счёл как-то нескромным ему об этом написать.
В 1990-е годы, в середине, я единственный раз столкнулся с Собчаком в филармонии. И говорю ему: Анатолий Александрович, вот у меня к вам предложение — присвойте Бродскому звание почётного гражданина Петербурга. Он пострадал».
«О! Какая хорошая мысль», — отреагировал он.
Меня сразу окружили Петров, Успенский (коллеги из Союза композиторов): «Что ты, что ты такое говорил, что ты просил?»
«А я попросил присвоить звание почётного гражданина Бродскому».
«А тебе это зачем?»
— Ну, вы не очень любите поэзию Бродского, я так понял…
— Нет, я потом многое полюбил.
— Просто для меня и, я думаю, для многих других Бродский — это определённая величина. Это как Шостакович в музыке…
— Но он стал каким-то китчем немножко, он сам мне писал…
— Разве? Шостакович стал китчем?
— Шостакович не стал китчем.
— И Бродский, по-моему, тоже не может стать китчем. Он выше всего этого.
— Бродский не должен стать китчем, конечно. У меня есть его стихи «Пение без музыки» с надписью: «Серёже Слонимскому в полное, безраздельное пользование». То есть он был не прочь, чтобы я написал на них музыку. Но вообще-то он говорил мне, что не любит, когда на его стихи пишут музыку.
— А почему? Он не объяснял?
— Это кокетство. Я его встретил как-то, и он спрашивает: «Скажи, пожалуйста, хороший композитор Борис Чайковский?»
Я сразу понял, что Борис Чайковский написал музыку к его стихам. И в свою очередь спрашиваю: «Скажи, а Глеб Горбовский — хороший поэт?» Он сразу скис… Рядом с ним идёт его друг... «Глеб? Хоро-о-оший...» Этот друг посмотрел так изумлённо.
«Ну, тогда Борис Чайковский тоже хороший композитор».
Почему-то у меня в памяти такие шутливые воспоминания…
Последний раз я его встретил, когда меня из-за оперы «Мастер и Маргарита» хотели выгнать из консерватории.
Мы столкнулись на Марсовом поле, и он мне говорит: «Меня вынудили уезжать. У тебя тоже какие-то проблемы — поехали вместе со мной».
Я отказался. Ответил, что я домосед, привык к своему дивану, как Обломов. И потом, у меня с иностранными языками туго... Он почему-то считал, что Евтушенко приложил к этому руку. Что он в пользу Бродского, в то же время якобы желая, чтобы поэт уехал отсюда, посоветовал органам отпустить его за рубеж.
Ну, я не знаю, что было на самом деле, это была трактовка Бродского. Но он сердился и не хотел уезжать. Говорил: «У меня выхода нет. Мне сказали, что если не уеду, снова посадят». Я его проводил до милиции. Мы там расцеловались и попрощались.
>— А вы насколько чувствовали вот эту атмосферу сталинского режима?
- Очень серьёзно. Дома денег не было совершенно. Моя рабочая карточка и школьная стипендия для бюджета семьи имели большое значение.
В коммунальной квартире в Москве, когда мы открывали дверь, то попадали в ухо нашему соседу, подслушивающему, что у нас там происходит.
Отец говорил, что человек может выдержать 88 укусов осы, а на 89-м вдруг умирает. Потому что организм перенасыщается ядом.
Я помню, тогда освобождение каждого города праздновалось салютом. Мы жили в комнате, где не было воды, освещения, отопления, уборной и стёкол в окнах.
Дом, предназначенный на слом, на 3-й Мещанской. Это возле Курского вокзала. И вместо туалета и умывальника было помойное ведро.
Его было очень удобно выносить во время салютов по доскам, постланным во дворе, а там, надо сказать, была дикая грязь. Отец сложил такую новеллу: « В то время, когда весь советский народ праздновал освобождение города Белгорода 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий, писатель Слонимский с помойным ведром вышел во двор и вылил содержимое, оскорбив тем Красную Армию и лично верховного главнокомандующего маршала Советского Союза товарища Сталина».
«Только никому не рассказывай», — велел мне отец. Но я, естественно, рассказал её товарищам в школе — ни один не наябедничал! А то я, естественно, вылетел бы из школы.
При этом мы, конечно, очень радовались, когда начался разгром фашистских войск, каждому освобождённому городу. Так серьёзная трагедия всегда мешалась с юмором, в таких гоголевских традициях, в традициях «Серапионовых братьев».
Отец был одним из редакторов «Звезды» и отвечал за то, что там печатались Зощенко и Ахматова. Так что ему тоже досталось после постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград».
Постановление вышло в августе. Я перешёл в седьмой класс. В начале нового учебного года парторг школы заявила, что у нас в классе появилась антиобщественная группа школьников во главе со Слонимским. Я недоумевал, в чём дело.
Оказывается, это она на постановление ЦК реагировала по партийной линии. В моей группе оказались сын лауреата Сталинской премии Эрмлера Марк, мой сосед по парте, и будущий дирижёр Большого театра, дирижер Агранович, пианист Гельфанд.
В общем, наиболее способные и талантливые ребята класса. Меня посадили перевоспитываться к какому-то якобы пролетарскому сыну, фамилия которого была Игнатенко.
Но он оказался вором, проворовался, запугал своего товарища, и как ни странно, сами ребята подняли бунт и выгнали его из школы. А меня вернули к Эрмлеру за парту.
— Откуда возникают идеи сочинений, подобных вашей симфонии по «Божественной комедии» Данте?
— Симфония посвящена всем живущим и умирающим в России. Мы проходим круги ада уже при жизни. Некоторые проходили во время войны, некоторые в концлагерях, некоторые иным путём.
Жизнь очень тяжёлая по сравнению с многими нашими зарубежными коллегами, которым не о чем писать. Это тоже трагедия.
Я знаю многих, и композиторов, и писателей, у них есть всё — талант, возможности. Но… вот как Россини в конце жизни. Не о чем ему было писать! Живёт сытно, в богатстве, в холе.
Для творческого человека это не очень хорошо. Шуберт-то плохо жил, Бетховен плохо жил. Они вынуждены были перед князьями, всякими менеджерами расшаркиваться, посвящать им свои сочинения.
— Что сейчас может дать современная серьёзная музыка неискушенному слушателю? Не отдалилась ли она сейчас от него?
— Она будет говорить правду. Нынешняя литература, по моему мнению, в упадке. Даже при Сталине появлялись повести и романы, правдиво раскрывающие время.
Иногда их не печатали — как многое Булгакова, того же Зощенко. Честные, острые и как-то философски осмысляющие действительность, иногда критически, иногда с юмором, иногда в трагическом ключе обрисовывающие язвы времени. А о нынешнем времени я не прочёл ни одного романа. Всё только игры постмодернистские.
А вот так, чтобы проникнуть в суть нынешнего времени... Когда в обществе выстроена определённая иерархия: власть имущие, богатые давят трудовых людей. А трудовые люди — это ничто, это быдло… Вот об этом я не читал…
Так что остается музыка. И это неправильное представление, что людям близок и понятен один шоу-бизнес. Дима Билан и Розенбаум.
Да, к сожалению, и власть на это клюёт. Она всерьёз думает, что Розенбаум или Миша Боярский — это и есть настоящая музыка.
Первые лица страны бывают на эстрадных концертах и на мюзиклах иногда и никогда не бывают на опере и на симфонии.
А царь бывал! Александр III — уж на что реакционнейший был монарх! — любил музыку Чайковского. И сразу распорядители концертной жизни, министры двора и руководители оперных театров это учитывали, и оперы Чайковского шли, и их понимали все — сверху донизу.
Так что многое идёт от первых лиц. Если первые лица ничего не понимают, то модно ничего не понимать. А может, просто выгодно не понимать такую музыку. В которой нет лести властям, где не пытаются развлекать и изображать — «хи-хи-хи» да «ха-ха-ха», — как всё весело!
Это и при Советской власти, при Сталине очень поощрялось: «Легко на сердце от песни весёлой…» Такое представление, что живём веселее не бывает, вокруг сплошной радостный смех. В то время как люди просто гибли!
И сейчас есть опасность подобного подхода, что искусство должно развлекать и, главное, отвлекать от жизни. А я думаю, что серьёзная музыка от жизни не отвлекает…
— А что она должна сделать?
— Она ничего не должна сделать. Она просто правду говорит. Правду о современном эмоциональном состоянии сегодня живущих людей.
И я думаю, те, кто будет жить через сто, двести лет, смогут по нашим бы работам судить, каково жилось честным людям в Петербурге. И они поймут! Поймут не хуже, чем мы понимаем сейчас не только классиков, но и композиторов второго ряда.
— Музыка воздействует на людей через разные формы и проявления. Недавно мир отмечал годовщину смерти Майкла Джексона. На ваш взгляд, его грандиозный успех — плод удачного промоушна или подлинного таланта?
— Я ничего не могу сказать. На меня никакого впечатления не производили его клипы, которые я видел. Никак не могу это прокомментировать…
— А почему это тогда такой успех имеет?
— Дима Билан тоже имеет большой успех. Это оболванивание мозгов. Подросткам свойствен конформизм, нельзя требовать от 13—14-летнего подростка самостоятельного мышления. От 12-летнего — тем более.
— Да ладно бы подростки! Смерть Джексона собрала толпы…
— Это бывшие подростки. Начиная с подросткового возраста если их приучаешь, что это самое-самое… Ведь они верят интернету. Раньше верили газетам, печатному слову, потом верили кино, потом верили телевидению, потом стали верить интернету, блогам.
Что говорить о Джексоне, если какой-нибудь Максим Галкин считается знаменитостью? Это всё раскрутка, там есть свои правила.
Но в лёгкой музыке есть не умирающие в веках личности — скажем, Иоганн Штраус. Он никаких приёмов шоу-бизнеса не применял, просто писал очень яркую музыку, кстати говоря, не менее серьёзную и профессионально значительную, чем Россини, современником которого был.
Эту музыку до сих пор играют и любят. Таким был в известной мере Кальман. Я не поклонник лёгкого жанра оперетты, но он тоже сказал своё слово в оперетте, его музыка стала классикой жанра.
Гершвин, американский композитор. Он от джазовых пьес и песенок дошёл до оперы, став основоположником американской-негритянской национальной оперы, и до симфонических вещей — фортепианного концерта.
Это лёгкая музыка высокого класса. Такую музыку писали и Чайковский в «Итальянском каприччо», и Рахманинов в своей «Польке», и Бетховен в «Рондо о потерянном грошике» или «Шотландской застольной».
Музыка, которая покоится на очень яркой мелодии, является уже не просто лёгким жанром. Между тем мелодия — это вовсе не наиболее воспринимаемая вещь в музыке, как утверждали гонители авангарда: «Пишите для масс, массам нужна мелодия».
Ничего подобного! Массы мелодию с трудом усваивают. Массы гораздо легче усваивают тембр и ритм. И вот какой-нибудь удар в кастрюлю или ритм, танцевальный или маршевый, — он любым племенем унго-юнго усвоится и в Африке, и в Индонезии, и так далее. А мелодия — нет.
Мелодия — это одно из наиболее сложных и тонких явлений человеческого духа. Нужно иметь тонкую душу, тонко организованную психику, чтобы воспринимать мелодию.
Поэтому на тембре и ритме, на скандировании слов и на визуальном ряде и выплывает лёгкая музыка, которая не содержит таланта, а одну только бойкость.
И к сожалению, вот эта так называемая попса вытеснила подлинную лёгкую музыку. Как сказал об этом бард Тимур Шаов,
Дети ходят на кумиров поглазеть,
На концертах у кумиров поборзеть.
Но тинейджерские вопли,
Восхищение и сопли
Обусловлены политикой родных телеканалов
И больших радиостанций —
И дай Бог им всем здоровья:
Зарабатывают деньги.
Только совесть надо всё-таки иметь!
— А в современной лёгкой музыке есть какие-то удачные образцы?
— Я не слежу специально. Столько их! И они так надоедают своими портретами на улицах. Это обратная реакция. Ничего оригинального я не слышал. Всё где-то между сентиментальностью и пошлятиной. Дурной вкус преобладает. Это всё доступнее, но это не значит, что это правдивее и ярче. Фальшь — она доступнее всегда.
Я предпочитаю блатной фольклор попсе. Предпочитаю честную блатную песню — она, по-крайней мере, пусть и хулиганская, но выражает характерные черты какого-то социального слоя.
Но песни в нынешнем шоу-бизнесе ничего не выражают. Они чужды меркантильному и очень расчётливому миру самих этих кумиров, которые их поют. Поют с холодной душой. Потому что у них на уме одна песня — «деньги-деньги». И это мне неинтересно.
— Кто из современных, ныне живущих композиторов задаёт тон в мировой музыке?
— В музыке не может быть лидеров — это не политика. В музыке нужна индивидуальность. Лично я люблю — как людей и как музыкантов (для меня это нераздельно) — Губайдулину, Эшпая, Пендерецкого.
Я дружу с ними и высоко ставлю их музыку. Очень любил и продолжаю любить творчество польского композитора Лютославского, по-моему, это величайший польский композитор после Шопена.
Очень люблю Богуслава Мартину, малоизвестного моравского композитора, который, я думаю, гораздо глубже, чем Карл Орф, и гораздо ближе славянской музыке.
Мне обидно, что последователи Свиридова подражают в основном Орфу, а не изучают Мартину. Музыка Мартину — тоже близкая к народной песне и диатоническая, но она очень гибкая, очень тонкая, очень славянская.
— Над чем вы сейчас работаете?
— Сейчас — ни над чем. С вами вот разговариваю… Если я работаю, то я ни с кем не общаюсь. Я работаю быстро и спонтанно. А сейчас у меня нет ни планов в голове никаких, ни работы…
Вот только что закончил 30-ю симфонию, похворал немножко... И чем больше всякого рода болезней, трудностей, тем они больше подстегивают работать.
Беседовал Алексей Титов
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Александр Рудин: «Публика – это же не нотные черви…».
Виолончелист и худрук оркестра «Musica viva» о своем характере, музыке барокко, важности Вивальди и отсутствии мечты. - Юрий Темирканов: «Блатная песня ближе народу…».
Худрук симфонического оркестра петербургской Филармонии о дирижирующих диктаторах, судьбах интеллигенции и питерской консерватории. - Дмитрий Булгаков: «Главное, чтобы тема увлекала…».
Гобоист, один из художественных руководителей фестиваля «Возвращение», об особенностях юбилейной программы. - Солярис неприкаянный.
Концертное обозрение. - Поклонение пастухов.
Выставка одиннадцати картин Караваджо в ГМИИ – апофеоз не только Года Италии в России, но и чреды выставок классического искусства. - «Лапуля, если я тебя рисую. Значит это ты!».
В галерее «Сезоны» проходит выставка неизвестных работ Анатолия Зверева. - Город золотой для солиста с оркестром.
Концертное обозрение. - Владимир Горлинский: «Мелодии Стравинского - химеры, раздираемые изнутри на части…».
Современный композитор об убийстве виртуального слушателя Стравинского. - Владимир Минин: «Роль оркестра на себя берет хор …».
Худрук Московского академического камерного хора о Стинге и об Орфе. - Искусство манипуляции.
Дирижёры Михаил Плетнёв и Владимир Юровский в октябре продемонстрировали разные стратегии взаимоотношения с публикой.
