Я сознательно аполитична. Аполитична до неприличия. Нет, я знаю, кто у нас президент, но иногда путаю.
Больше десяти лет я работала журналистом-международником в формате ежедневной газеты. Писала про внешнюю политику и переговоры на высшем уровне. Я бросила всё в один день и ни одного дня не жалела об этом.
Мир остался для меня там, в тех временах, когда президентом Франции был Жак Ширак, Билл Клинтон был занят отношениями со стажёркой Моникой, Чери Блэр родила четвёртого ребёнка.
Я не могу точно сказать, что тогда случилось. Почему я в один момент перестала читать первые (вторые и третьи) полосы газет. Возможно, на меня подействовало то, что коллега по отделу внутренней политики потеряла ребёнка на седьмом месяце беременности. Потеряла из-за работы. Хотя нет. Другое. Я сидела на работе и писала про выборы в Аргентине, зная, что дома сын лежит с температурой. Он с температурой, а у меня выборы в Аргентине. Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Оттого, что я вообще допустила такую ситуацию. Я дописала статью, закрыла файл, написала заявление по собственному желанию и уехала домой.
Хотя нет, началось всё значительно раньше, в детстве.
Моя бабушка не была членом партии. Все думали, что она член, а она не была. И вступать не собиралась. Умница и красавица, фронтовичка, репортёр, знакомая с героем Маресьевым, она будет работать в газете «Вперёд», писать статьи о передовиках производства и книги о совхозах-ударниках. Она будет образцом политического журналиста…
Когда ей в очередной раз настоятельно предложили вступить в партию, бабушка ответила улыбнувшись:
— Мне это неинтересно.
— Как это — неинтересно? — опешил секретарь горкома. — А что вам интересно?
— Любовь и творчество, — ответила бабушка.
Она говорила правду. В жизни её интересовали только эти вещи.
Моя мама, в отличие от бабушки, с детства просчитывавшая ситуацию на три хода вперёд, в комсомол вступила ради поступления в институт. Другого варианта не было. В институт её брали по республиканской квоте и после рабфака.
Она училась на четвёртом курсе, когда к ней подошёл староста курса — розовощёкий молодой человек — и предложил поехать в выходные на дачу, не скрывая хода дальнейших событий. Мама отказалась. В грубой форме. Она, воспитанная в строгих кавказских традициях, была до такой же степени сдержанна в поведении, до какой развязана на язык. Молодому комсомольскому вожаку, о котором она знала то, чего знать не должна была (это ещё одна удивительная способность — собирать информацию), а именно — замятое дело по обвинению в изнасиловании школьницы, она посоветовала держаться от неё подальше. Вожак затаил обиду. Это был мамин первый в жизни крупный просчёт. Она думала, что мстить он не будет — кишка тонка, и просчиталась. Староста ждал год и, когда до диплома оставалось всего ничего, собрал комсомольское собрание и выступил с пламенной речью. Среди обвинений — задержка в уплате комсомольских членских взносов, резкая критика в адрес руководства института в целом и в его адрес в частности, а значит, в адрес партии и правительства. А также — староста покрылся младенческим румянцем от удовольствия — дружба с «элементами». «Элементом» была мамина подруга Люба, на самом деле Либа. Они были очень похожи — по темпераменту, цинизму, расчётливости, которые удивительным образом сочетались с наивностью, верой и любовью к людям. Только Люба была осторожнее моей мамы, рубившей сплеча. Люба сначала думала, потом говорила. Она привыкла перестраховываться, как сказали бы сейчас. Она была приучена это делать. Моя выросшая в кавказской деревне наивная мама вообще долгое время не могла понять, что с Любой «не так».
— Я еврейка, — сказала ей, разозлившись, подруга.
— Ну и что? — опять не поняла мама.
— Скоро начнут выпускать, — шёпотом сказала Люба.
— Отлично! Сразу в Израиль? — воскликнула мама.
— Тихо! Что ты орёшь? — испугалась Люба.
— Я тебя умоляю… — махнула рукой мама. — Что, я не могу спокойно произнести слово «Израиль»? Израиль! Израиль! Израиль! Ура! Ура! Ура! — кричала мама на весь институтский коридор. Люба готова была залезть под батарею. Она закрыла лицо руками, как делают маленькие дети, когда хотят спрятаться.
На том комсомольском собрании маму выгнали из комсомола и из института.
— Наше вам с кисточкой, — сказала она — кстати, отличница — комиссии, поклонившись и театрально сняв воображаемую шапочку.
В этот же день Любиной семье дали разрешение на выезд.
Они уезжали вместе. Люба, на раннем сроке беременности, с мужем, мамой и свекровью, — в Израиль. Мама, которую бабушка с трудом смогла восстановить в институте через друга-фронтовика, — в Красноярск. Люба уезжала в жару, мама — в холод.
— Я пришлю тебе приглашение, — без конца твердила Люба, — ты пострадала из-за меня.
— Любка, прекрати истерику, — отвечала мама, — а то я тебе пришлю приглашение.
Мама окончила институт и работала в Красноярске ещё два года. Люба родила в Израиле девочку, которую назвала Машкой, Мириам. До моего рождения было ещё далеко…
Мы много ездили по стране из-за маминой работы — она лёгкая на подъём. Два года в московской школе, два года — в осетинской, год — в Крыму, ещё два — на Севере, потом опять в Москве. В октябрята меня приняли в московской школе, и я уже готовилась стать пионеркой — учила клятву, каждый день тренировалась завязывать галстук. Но мы с мамой уехали. То, что я не пионерка, выяснилось достаточно поздно, классе в шестом. К галстуку, так уж получилось, и в нашей осетинской школе, и в северной относились спокойно. То есть кто хотел — носил, кто не хотел — не носил. Нет, у нас были сборы отряда, мы учили речовки, пели отрядные песни, маршировали по школьному спортивному залу. Но делали это без галстуков и уж тем более без значков, которые, как я хорошо помню, были таким же дефицитом, как пеналы на магнитной застёжке, клубничная жвачка и колготки в сеточку.
Мне сказали, что меня сразу примут в комсомол, а про то, что я не пионерка, чтобы молчала.
— А я могу салют отдавать, чтобы никто не догадался? — спросила я тихо у старшей пионервожатой школы.
Я очень боялась, что она скажет «нет».
— Отдавай, — разрешила она.
Дальнейшие политические события в стране я помню обрывками.
Началась война в Афганистане. Бабушка стоит на пороге нашей московской квартиры в своём парадном платье с наколотыми орденами и медалями и, раскинув руки, говорит моей маме: «Не пущу!»
— Мама, прекрати. Дай пройти.
— Подумай о ребёнке! — кричит бабушка, поднимает меня и суёт маме в лицо.
— О господи, ну что со мной будет? Ты с Машкой побудешь…
— Ольга, я тебя прокляну, слышишь? — угрожает бабушка.
Я начинаю плакать. Бабушка хватается за сердце и тяжело дышит.
— Мама! Мама! Маша, перестань рыдать!
Мы с бабушкой продолжаем плакать и шумно дышать.
— Да что ж это такое?! — бросает сумку на пол мама.
— Я бы тебя всё равно не пустила. Я бы до министра обороны дошла. Я бы… — говорит бабушка, закладывая под язык валидол, — хватит того, что я пережила…
Война в Никарагуа прошла мимо нашей семьи относительно спокойно.
— Я хочу поехать, — сказала мама бабушке.
— Где Никарагуа и где ты? — ответила та, и вопрос был исчерпан.
Мы жили на Севере. Мама считала, сколько ещё ей нужно пробыть в этом богом забытом городе, чтобы обеспечить себе достойную жизнь в столице. Мы вернулись из-за меня. Я, семиклассница, ругалась матом, знала тюремный сленг, неплохо «читала» наколки и регулярно задерживалась на школьном дворе, где проходили драки на арматуре. Хотя нет, даже не это… Мама увидела мою расчёску — я теряла волосы клочьями. А однажды утром у меня «посыпались» зубы. Хотя нет, не это… Врач сказала, что, если я ещё раз замёрзну, у меня может не быть детей.
1991 год. Мы приехали в нашу пустую московскую квартиру.
— Вот моя деревня… пахнет сеном и говном… — говорила мама каждый раз, когда мы приезжали на такси в наш район.
Спали на раскладушках, без белья.
— Завтра мы купим всё новое и красивое, — говорила мама, — всё, что захочешь.
Мама успела купить кровать в мою комнату, новую школьную форму и торшер. На следующий день случилась павловская денежная реформа — мамины перевязанные медицинскими чёрными резинками 50- и 100-рублёвки превратились в ничто.
Мама сидела на полу, дёргала нитку выключателя нового торшера и смотрела в стену. Несколько лет жизни, здоровья… всё было зря…
— Мамочка, не плачь, я же с тобой, — говорила я и гладила маму по голове.
— Я не плачу, — отвечала она, — мне нельзя. Не остановлюсь.
Она действительно не плакала. Плакала я. За неё и вместо неё.
Не помню, что было дальше, — пробел в воспоминаниях. Но каким-то образом мы очутились на пароходе и плыли на Валаам. С нами был старый мамин друг дядя Лёша с женой тётей Мариной.
Мама ненавидит реки. Она любит море. Мама сидела в шезлонге на верхней палубе и молчала. Дядя Лёша не просыхал. Тётю Марину безостановочно рвало. Мы останавливались в каких-то городах, сходили с парохода, гуляли. Все, кроме мамы, дяди Лёши и тёти Марины. Я тоже уходила гулять, правда этого никто не замечал.
— Ой, смотри, Машка на берегу, — опознал меня дядя Лёша.
— Хватит пить, — ответила моя мама. — Машка в каюте, мы плывём.
— Как скажешь, — согласился дядя Лёша.
Мама сидела на палубе, когда рядом сел взлохмаченный старик с радиоприёмником в руках.
— Кошмар, вы представляете, что происходит? — сказал старик. — Вы тут сидите и не знаете, что происходит! У вас уши молодые, послушайте, никак не могу настроить, — сказал старик, придвигая к маминому уху приёмник.
— Ну что? Что там? — потряс её старик.
Сидя с ним на верхней палубе парохода, она слушала про путч, про танки в Москве, про Белый дом. Слушала и наконец заплакала. Рыдала навзрыд на груди опешившего старика.
— Ну-ну, милочка, что вы так горюете? Не война пока. Не переживайте вы так. Мы с вами сейчас всё равно бессильны.
На события 1993 года мама отреагировала резко — она взяла со стола любимую тяжеленную пепельницу чёрного стекла и запустила ею в телевизор. Телевизор взорвался. Начался пожар. Мы его потушили собственными силами. Но соседи успели вызвать пожарных. Пожарные залили водой и пеной не только нас, но и квартиру снизу. Маме пришлось оплачивать соседям ремонт, который они давно собирались сделать.
Такая вот семейная политика…
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Вербализация чувств.
Что считать хеппи-эндом? - Приживалки.
Все мы гости в собственном доме. - Нумерология любви.
Можно ли высчитать, когда умрёт чувство? - Без причины.
Когда нет сил выстроить жизнь. - Тошнота.
Она не спала уже несколько дней. - Счастливчик.
Жить-поживать, добра наживать. - Адаптоген.
Как наладить жизнь на новом месте. - Внучка за бабку .
Спасение утопающих. - Жил старик со своею старухой.
Искусство оставлять после себя следы. - Дом, в котором нельзя жить.
Тогда это было модно — коллеги покупали дома и квартиры на море.
