Дорман снял «Подстрочник» в 1997 году за те же четыре дня, что мы смотрели монолог Лунгиной, а в январе 1998-го её не стало. Я помню Олега у неё в доме, когда он примеривался к съёмкам, я видела этот фильм кусками на протяжении лет и год назад — целиком на диске, который Олег записал и дарил друзьям.
Это вообще впервые — чтоб не по воле божественной и без молитв, а, наоборот, с сарказмом сверхчеловека, который есть альфа и омега, взять управление в свои руки.
Дослужился до царя зверей, а начинал бактерией — с этим чувством сапиенс вступил в ХХ век.
Французская революция, конечно, стряслась ещё в конце XVIII века, но захлебнулась, монархии только голову отрубили, а хребет уцелел. XIX век нашёл баланс, который до тех пор не находился, и всё выровнялось: в России только первый университет в XVIII веке открыли, первых импортных учёных завезли, а уже и на равных с Европой.
США возникли с чистого листа, опровергнув постулат о том, что государственность и цивилизация зреют веками.
Светлому будущему оставалось решить одну проблему: рабства. Для России она была самой драматической — в рабстве состоял свой же народ, у других империалистов — народы чужие и как бы ничейные.
ХХ век решил проблему: лозунг французской республики «Свобода, равенство, братство» воплотился в жизнь как минимум законодательно. ХХ век — первая эра демократии.
Можно, конечно, вспомнить демократию древнегреческих полисов, но это как арифметика по сравнению с высшей математикой: составить в одно общество десятки и сотни миллионов душ грекам не снилось.
Естественно, что Российская империя взорвалась более кроваво, чем прочие: бывший раб и бывший хозяин не могут стать добрыми соседями, если они из одного теста. Они будут ненавидеть друг друга в качестве красных и белых, раскулаченных и номенклатурных, палачей и жертв, и остановить «красное колесо» окажется непросто.
И то — держать силой, само оно и сегодня не готово застыть как музейный экспонат. Разница в демократизации России и Европы выразилась лингвистически: там бывшие Маньки и Ваньки стали господами и дамами, каждый другому априори — монсеньор, сэр, леди, у нас — бесполое «товарищ».
Ворчали: «Тамбовский волк тебе товарищ» и «Гусь свинье не товарищ». Какой тебе товарищ написавший донос, посадивший, расстрелявший твою семью? Подсыпавший дуста в твой борщ на коммунальной кухне, ибо «квартирный вопрос испортил»?
Да и москвич, ближе всего расположенный к Кремлю, пусть не обладал иммунитетом, как в своё время римлянин в Римской республике, но принадлежал по умолчанию к высшей касте и снисходительно называл обитателей братских республик чурками, чучмеками и нацменами.
Анекдот 60-х: «Дочь вышла замуж за грузина». — «А что он делает днём?»
Провинциалы тоже были москвичам не ровня, близлежащие назывались чмо — человек Московской области, остальные — лимитчиками. В Москву ездили за колбасой и за глотком жизни, как позже за границу.
По естественности — при ослаблении языкового режима — стали обращаться: «эй», «извините», «мужчина», «женщина», чаще — «девушка», «молодой человек».
Это как дань уважения, поскольку только молодым, пока не испорчен жизнью, быть не стыдно. Жизнь в России — по умолчанию — портит. Душа, если не волк она по крови своей, сворачивается клубочком и просто ждёт, когда можно будет покинуть тело, а оно долго, несмотря на смертельные дозы спирта или нокауты дедовщины и безотцовщины, проявляет мышечную активность.
Те, кто не волк и кого не портит, — исключительные личности. С одной такой женщиной мне повезло дружить в конце её жизни, недавно её узнали все.
Показ по второму каналу 15-серийного документального фильма о Лилианне Зиновьевне Лунгиной — беспрецедентное явление на телевидении.
Олег Дорман снял в 1997 году за те же четыре дня, что мы смотрели фильм, монолог Лунгиной, а в январе 1998-го её не стало. Я помню Олега у неё в доме, когда он примеривался к этим съёмкам, я видела этот фильм кусками на протяжении лет, год назад — целиком на диске, который Олег записал и дарил друзьям.
Хоть мне и казалось, что я и так знаю, и сколько было бесед с Лилианной Зиновьевной на её кухне, какие-то её рассказы я записала и опубликовала ещё при её жизни, а вскоре писала некролог…
Несмотря на всё это, я сидела как заворожённая перед телевизором и слышала всё новыми ушами. Собственно, чудо показа этого фильма (Олегу отказывали с порога все, да и понятно, что никто не стал бы сидеть у телевизора эти четыре вечера ни десять, ни пять, ни даже год назад) заключается в том, что настал час.
В 2009 году ХХ век стал отделяться от нас, породив вопросы, которые прежде мало кому приходили в голову.
Гитлер и Сталин — равное зло или неравное? И почему «восстание масс», высвобождение демоса, привело к тому, что демос этот стали массово уничтожать?
Вожди приняли на себя роль Бога, который уничтожал или миловал целые города в силу причин, иногда понятных задним числом, а иногда нет. Свобода выбора в мире под началом богов-людей оказалась гораздо меньшей, чем при невидимом Боге.
Атеизм в России принял радикальные формы: его декретировали, церкви стирали с лица земли, в то время как во Франции не переименовали ни одного местечка, ни одной улицы с приставкой Saint («святой») и к атеизму люди если приходили, то своим умом.
Атеизм был связан с самочувствием self-made. Созданы собственные, рукотворные свет, холод, тепло, металлическая лошадь, вечная жизнь — кино. Божественные функции стали доступны сапиенсу, и весь ХХ век — это оголтелое свержение того, кого нет, десакрализация неба, которое человек взял и пронзил — и чего было смотреть на него вопросительно шпилем собора?
В ХХ веке «данное Богом» — всего лишь материал для собственного творения: поменять пол, цвет кожи, черты лица, внутренние органы, скоро уже и гены. Радикальная революция — эта. И перманентная жизнь на публике, перед вмонтированными там и сям видеокамерами.
Раньше говорили: «Бог всё видит», но мало кто принимал это в расчёт. Своё всевидящее око (тот же глаз божий, но очеловеченный) действеннее: каждый живёт в двойной экспозиции, видя себя и изнутри, и со стороны. Потому и блоги возникли. В ХХ веке всё тайное стало явным, а новому веку придётся разбираться с тайнами совсем другого порядка.
ХХ век принёс неразличение жизни и искусства, сам фильм «Подстрочник» и рассказанное в нём — памятник этому слиянию. По отдельности они больше не существуют.
ХХ век принёс новое ощущение материальной жизни. Одноразовые предметы вместо фамильных, сделанных на века, отели, которые ненадолго становятся твоим домом, попробовать — важнее, чем иметь.
Селф-мейд-люди, проведшие первую половину века в мясорубке, после окончания Второй мировой почувствовали себя хозяевами мироздания. Эпоха возрождения, освобождения охватила Россию, Европу и Америку. Василий Аксёнов, один из её глашатаев, ушёл последним узнаваемым, не искажённым жизнью лицом — век исчезает визуально.
Параллельно с социальной эйфорией развивалась научная фантастика, не только в книгах и кино — в самой жизни.
«Тарелки» зачастили. И что поразительно: оказалось, сверхлюди чувствуют себя во Вселенной муравьями. Есть другие цивилизации, возможно, параллельные измерения, со дна морского всплывают и взлетают НЛО , многие видят их в небе, кто-то чертит круги на полях — почему не представляются, не знакомятся?
Да потому что мы для них — муравьи, представляющие чисто энтомологический интерес, они столь выше нас, что диалог невозможен, говорят те, кто не отрицает в принципе «сверхъестественное».
Мне кажется, тема «пришельцев», сегодня почти неприличная, станет мейнстримом XXI века. Потому что сверхчеловеку, скукожившемуся вдруг до муравья, надо будет расти. Не шпилями соборов, но тем же притяжением неба.
ХХ век оставил после себя реального сверхчеловека (оснащённого глазами телескопа «Хаббл», крыльями самолётов, плавниками космических станций, мгновенной, почти телепатической, связью), но и авгиевы конюшни.
Призраки Сталина и Гитлера возвращает бывшее рабство. Игральные карты третьего мира и третьего сорта в большой игре тех, кто равнее других, оказалось некому сдать. И пока напряжение в этой сети не упадёт, силы зла не покинут наш мир. 2009 год — всё ещё кода ХХ века.
Внутренних резервов, глубин, валентностей у детей селф-мейда меньше, чем у тех, кто хранил ценности ХIХ века на бойне ХХ, кто экспериментировал на себе, отвоёвывал права, опирался на трость, которую считал нравственным императивом.
Сейчас мы — как бы в междуцарствии, в полуобмороке, движемся вместе с тектоническими плитами, а сами пока сводим в один код нажитое всемирной историей.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
