Первая мировая война, закончившаяся 90 лет назад, сломала хребет Европе — старой Европе империй, догнивающего феодализма, сословного общества, недоизжитого викторианства. Собственно, она и стала результатом истории этой Европы. Империи устроили бойню. И заплатили за неё своей кончиной.
«Восстание масс», последовавшее за окончанием Первой мировой, о котором с ужасом писал Ортега-и-Гассет, было простым реваншем. Массы вывели из сарая на сцену мировой истории и отвели на бойню. Всех, правда, убить не успели — первая бойня закончилась. В сарай, однако, массы возвращаться не захотели. Кто-то скажет, что после этого они весь мир превратили в сарай. Кто-то, напротив, сказал бы, что тем самым в сарай возврата больше нет.
В любом случае — Европа необратимо стала другой. Не-аристократической, не-сословной, способной порвать с традицией. Да и зачем нужна такая традиция, если она приводит к такой бойне? Вряд ли монархическая Европа стремилась именно к такому результату, вряд ли она настолько устала, что устроила кровавый спектакль ухода со сцены и передачи власти народу (массе, быдлу, гражданам — ставьте галочку в соответствии со своими политическими предпочтениями). Скорее всего, она была слишком уверена в своей вечности. Но время порвалось. Вечный мир оказался не таким уж и вечным.
Belle epoque вечной Европы, закончившись Первой мировой, впрочем, осталась в исторической памяти своим кажущимся таким безобидным — на фоне последовавшего раскрепощения — декадансом (который, впрочем, для Поля Валери в 1919 году уже был осознан задним числом как предвестник бойни) и почти мифологическим экономическим и культурным расцветом 1913 года. Миф последнего предвоенного 1913 года — помните, даже в советские времена именно с ним сравнивали все урожаи, достижения и мощность электродвигателей? — это миф вечно длящегося времени. Остановившегося прекрасного мгновения лепоты и благорастворения. Триумфа разума и гуманизма, науки и искусств. Наверное, во многом и по этой причине — на контрасте — катастрофа всемирной бойни в результате оказалась столь впечатляющей.
Кстати, о всемирности. Что бы ни писали историки, но даже захватывавшие полмира «мировые войны» прошлого никогда не приводили к такому сдвигу в истории всего человечества. Европа вышла из Первой мировой шокированной, но невольно доказавшей всем остальным континентам, что именно от неё зависит весь остальной мир. Если и искать где-то корни современной глобализации, то там, в Первой мировой войне и в Версальском мире. Другой вопрос, что сделала потом Европа с этим влиянием и этой ответственностью.
Катастрофу претерпело само Просвещение, в конце концов. Именно этот европейский проект подорвался на минах войны, а потом был прикончен эпохой грандиозных авторитарных экспериментов, начавшихся после неё. Проективный разум всегда авторитарен. У него слишком мало времени — жизнь коротка, а на потомков надежды мало, — чтобы ждать, когда всё образуется само собой, и потому он пытается нарисовать желаемый мир сразу во всех деталях. И как обустроить Рабкрин, и что делать с завоёванными территориями, и какую форму должны носить школьники, и кто именно будет убирать дерьмо в золотых публичных латринах — до всего есть дело просвещённому уму, замыслившему великое счастье для всех угнетённых (планеты или нации — масштаб не слишком отличен, поскольку Европа уже стала всем миром). Он просто не может оставить ничего без внимания, иначе это всё выйдет из-под его контроля.
Видимо, столь просвещённому европейскому разуму надо было пройти через искушение утопией, чтобы затем принять и политкорректность, и мультикультурализм, и общечеловеческие ценности, а потом уже и толерантность. Видимо, только абсурд войны мог породить абсурдизм и модернизм. Видимо, только чудовищный удар войны смог сдвинуть точку культурной сборки Европы, чтобы она смогла вырваться из мира традиции и получила возможность посмотреть на себя со стороны — через дада и сюрреализм. Видимо, надо было наглотаться отравляющих газов, надеть противогазы и вдосталь насмотреться в бинокли, чтобы научиться видеть себя. Видимо, стоило оглохнуть от артиллерийской стрельбы, чтобы наконец расслышать «Весну священную».
В конце концов эта война сумела сдвинуть Европу с места. И не просто показала возможность перемен, но и дала эту возможность. Помните начальника концлагеря из «Списка Шиндлера»? «На этой земле 600 лет жили евреи. И в наших силах это изменить». Война явно не могла научиться этой возможностью пользоваться, и мощное чувство того, что что-то можно поправить на самом деле, которое сдвинуло с места массы — в России и Германии прежде всего, — использовано было явно не по назначению. Чтобы научиться, понадобилась ещё пара войн, Вторая и холодная.
Она была ужасной, эта Первая мировая война. Но я благодарен ей. Один мой прадед, служивший во время той войны в русской кавалерии, попал в германский плен, где сидел вместе с пленными французами. Вернувшись, он привёз швейную машинку «Зингер», с которой я любил играть в детстве, и опыт закройщика обуви, который кормил всё его семейство долгие годы. Другого моего прадеда, напротив, взяла в плен русская армия, и он попал на Урал, где и нашёл мою прабабушку. Война так перемешала страны, народы, людей, что из всего этого получилась история. Ставшая и моей историей. И даже обидно, что так долго (да, собственно, и до сих пор) эта война только в Европе считается Великой, а в России — просто Первой мировой.
