Ее теперешние интонации нестерпимы, и дело в том, что, по-матерински обращаясь к «своему народу», Алла Борисовна подключается к весьма сомнительным энергиям. Тут нешуточные игры с архетипами: «Великая мать», покровительствующая народу и «царю».
В тульских книжных магазинах свирепствуют распродажи.
Приобрел, чтобы дарить, карманный сборничек Фланнери О’Коннор «Храм Духа Святого» вместе с карманным же сборничком Джонатана Летема «Люди и комиксы» (в оригинале «Men and Cartoons»), то и другое в количестве.
Ощущение, что в Туле сосредоточилась четверть или даже треть тиража: эти давно изданные книжки лежат у нас повсеместно.
Себе любимому презентовал случайное лекарство от скуки: экземпляр некоего Дэна Роудса «Антропология и сто других историй» (М., 2004). Листал в маршрутке, местами улыбался; пару раз, привлекая внимание, хохотал. Ничего особенного, но как минимум не противно.
Дело, однако же, вот в чем. На кассовом чеке книжка Роудса была обозначена так:
………………………………
Чистая бредятина=40.00
………………………………
Нормально, да? Продавщиц с товароведом настолько возмутила авторская «легкость в мыслях», что, протестуя, они заменили типовые выходные данные на свой эмоциональный отклик, на крик души.
О эта самая читающая в мире страна!
О эта неуемная воля страны к грамоте!
«Что? Где? Когда?» — давно во всем разобрались и всему дали будто бы непредвзято-самостоятельную, а на деле корпоративную оценку.
Тети-моти рассчитывали, что, заметив и оценив критический склад ихнего ума, покупатель умилится: «Ох, девчата, эх, боевые!»
На беду покупатель сам оказался критиком. Поэтому сначала изумился, после не согласился и, наконец, мысленно послал доморощенным ценителям луч диареи.
Это присказка. Сказка следует незамедлительно.
Называется сказка «Юрьев день». Снял ее по сценарию Юрия Арабова Кирилл Серебренников. После того как Первый канал предъявил фильм в рамках «Закрытого показа», это название и эти имена знает, кажется, полстраны. Если реально смотреть на вещи, одна десятая страны, что тоже, согласитесь, немало.
И обсуждение в студии, и критика в Сети удивили неадекватностью. Конечно, Серебренников ничего не понимает в кинорежиссуре, о чем я недобро писал в связи с его предыдущей картиной «Изображая жертву». Но даже этот весьма надменный, как выяснилось после просмотра, деятель культуры не смог полностью уничтожить те смыслы, которые имел в виду драматург Арабов. Однако и поклонники, и хулители упорно эти смыслы игнорировали. Почему?
…Купил, но еще не посмотрел свежую картину Чарли Кауфмана «Нью-Йорк, Нью-Йорк», которая в оригинале называется «Синекдоха, Нью-Йорк». Почувствуйте разницу сами, я ругаться на сумасшедших прокатчиков устал.
Так вот, проверяя качество диска, наткнулся на финальную реплику персонажа: «В этих домах живут мечты», — говорит он, указывая на бесчисленные огни ночного города. Вот именно, но по-русски понятие воображаемое — даже и не существительное (читай: несуществующее).
Итак, западоиды настаивают: люди из плоти-крови и людские мечты живут под одною крышей. Но в сердце нашего человека свила гнездо архаичная эстетика, которой я подобрать название не в силах. Реализм, позитивизм, натурализм? Умываю руки, но некоторые читатели поняли, о чем речь: под нашими крышами проживает одна только грубая телесность.
Поэтому споры о картине свелись к следующему: похожа реальная русская провинция на ту, что показана на экране, или не похожа? Грубо говоря, похожа плоть-кровь или нет? Но реальность, тупо повторюсь, — это и люди, и мечты. В одном флаконе.
Кстати, в упомянутой книжке Летема на равных взаимодействуют наши современники и как бы вневременные герои комиксов, существа, нарисованные на картоне. Очень хорошо! Припоминаю, как, прочитав сборничек три года назад, восторженно прослезился.
Было такое чувство, что эту книжку от первого до последнего слова написал я сам. Хотя, казалось бы, Америки не знаю, комиксов в руках не держал. Но дело в том, что неподкупное сознание, взыскующее аутентичной городской образности, с неизбежностью приходит к тем же самым выводам, которые давно сделаны заокеанскими парнями и девчатами.
С неизбежностью!
И наоборот. Когда меня хотят убедить, что все русские патриоты должны немедленно отправиться на сеанс внутренней связи с запорожскими казаками Тарасом Бульбой и Мосием Шило, я слегка напрягаюсь. Гопники в трениках наследуют соответствующую образность и без того.
Сейчас народ поднакопил, и вот уже частный сектор хорошеет: многоэтажные коттеджи растут как грибы. Однако я бы на месте строителей капитализма радоваться не спешил: частная собственность без городского самосознания ничегошеньки не стоит. Совсем скоро наследники казацкой доблести отстроятся, по-крупному прибарахлятся и примутся за агрессивную трансляцию своих слободских ценностей в масштабах страны. Мало никому не покажется.
Такой явится Мосий Шило, что, боюсь, властям придется либо капитулировать перед ним, либо же раскулачить его, нейтрализовав специфические мечты.
Они ему: «Гражданское общество, прозрачность и солидарность!» Он им: «Чистая бредятина!», «Гой еси, добрый молодец!» и «Сарынь на кичку!» (не знаю, что значит, но в детстве вдохновляло на подвиги, на казаков-разбойников).
Трагедия Юрия Арабова состоит в том, что этот незаурядный драматург (и без преувеличения великий педагог) не имеет в своем распоряжении адекватного его замыслам художественного языка. Нет здесь раскрученной и укорененной городской образности, хоть тресни, поэтому Арабов самым парадоксальным образом сочетает гротески в духе Цукеров — Абрахамса со сказочной архаикой по рецептам Афанасьева.
«Растворись в воздухе родины, скоро его не будет!» — обращается героиня Ксении Раппопорт к сыну. «Ну хорошо, попробую раствориться», — проговаривает сынуля программу действий. Нет, это как раз не Афанасьев, это игра с фразой, которая должна реализоваться буквально, это «цукеры», это голливудские гротески.
Попробовал да и растворился.
Или дальше. Сын: «Гляди, павильон «Князь Багратион и его время». Пойдешь смотреть его время?» — «Я в своем посижу».
Он мало того что «растворился в воздухе родины», так еще и переместился в другое временное измерение.
Все эти приемчики, эта игра со временем, пространством и языком, эта смена модальности — не работают единственно потому, что Серебренников не понимает, с чем имеет дело, а если даже ему объяснили, то не умеет довести до ума, до глаза и уха. Извините, полная профнепригодность!
Зачем все эти приемчики нужны? Тысяча причин. Ну, например, формализованное исчезновение сына переводит стрелки, указывая на то, что это не главное событие сюжета, а факультативное, что базовые смыслы нужно искать совсем в другом месте.
Американцы, которых наши ревнители духовности почему-то всё время упрекают в атеизме, очень хорошо реализуют практически в каждом серьезном произведении базовую западную мифологему «жизнь есть сон». Религиозному сознанию предписано относиться ко времени земной жизни как к неразличимому с точки зрения вечности мгновению. Но тогда линейное повествование в натуралистическом ключе неадекватно и где-то безнравственно.
Ибо вводит в заблуждение, преувеличивая ценность земных дней и поступков.
Быть может, о человеке гораздо больше говорит не то, что он успел натворить, а то, из каких вариантов он выбирал, от чего успел отказаться? Какие варианты прокручивал он в голове, с мечтами какого рода жил под одною крышей?
Сюжет Арабова устроен нелинейно. Зрители, которые решили, что героиня Ксении Раппопорт сначала была европейского уровня оперной певицей, а потом, потеряв в родном городке Юрьев-Польский сына и опростившись, пришла к нищей духовности, смирению и церковному хору, попросту не умеют смотреть.
Отдельно умилил тот факт, что в эфире Первого канала эту версию горячо отстаивала доктор наук Наталья Нарочницкая, которая, как известно, стоит теперь во главе некоего культурного центра, призванного пропагандировать российские ценности в Европе.
Однако следователь по кличке Серый сразу после исчезновения мальчика («А был ли мальчик?»), минуте примерно на 25-й, авторитетно заявляет, что героиня лишь выдает себя за импозантную столичную штучку по имени Любовь. На деле же это его, Серого, старинная знакомая Людмила Павловна Малышева по кличке Люся-не-боюся, которая — внимание! — «мыла полы в нашей больнице, пела в церковном хоре, прятала краденое, бродяжничала; у нее срок должен был закончиться два года назад». И, добавим, имела с Серым сексуальные контакты.
Таким образом, нам дают понять, что никакого «опрощения» не было. Более того, если продолжить линию жизни героини, выяснится, что сразу после титра «конец фильма» ее ждут подсудные манипуляции с краденым имуществом, полная асоциальность вплоть до бродяжничества и, наконец, тюрьма.
В новелле Фланнери О’Коннор «Река», которая неизменно приводит меня в восхищение и которую я, благо книга оказалась под рукой, перечитал сразу после «Юрьева дня», явлен архетип американской культуры. Они умеют давать «натурализм» и «символизм», плоть и мечту одновременно.
Пятилетнего мальчика из атеистической семьи покрестил случайный проповедник, окунув с головой в мутную реку. Теперь у мальчика два имени: Гарри и Бивел (видимо, от be well?). Одно земное, другое небесное. В финале мальчик, который, конечно, никакой не мальчик, но просто «голый человек на голой земле», одновременно тонет в мутной воде и оживает в реке жизни для Царства Божьего.
Больше всего меня поражает тут некое святое простодушие, которого я обычно не нахожу в отечественной культуре, отсутствие которого неизменно ставлю в вину здешним грамотным.
Простодушие по сути, но не по форме! Текст О’Коннор, равно как и знаменитая пьеса Кальдерона, которая удачно сценарий Арабова комментирует, «помнят» о том, что телесность преходяща, а душа вечна. Эта религиозная максима сделана, технологически обеспечена.
К сожалению, отечественная культура работать с подобными вещами до сих пор не умеет. Этот концепт так и не перешел в общественную собственность. В телевизоре, да, невиданное прежде засилье крикливых православных мужиков. В передаче Владимира Соловьева режиссер Велединский воззвал к своему идеологическому противнику, актеру и режиссеру Бурляеву, через, так сказать, барьеры: «Вы — православный, я — православный!» Бурляев приготовился позабыть разногласия: «Я — православный, вы — православный!» Публично произнесен набор заклинаний, и мнится, что конфликт исчерпан, а консенсус достижим. Видимо, супротивники готовы сливать серьезные проблемы не разрешая?
Беда в том, что православные мужики только в телевизоре, а заходишь в реальный храм — там священник, алтарник и три с половиной старухи-калеки. Проблемы решаются не заклинаниями телевизионных шаманов, но реальной работой с образами и смыслами. Это и не умеют, и даже не опознают в качестве актуальной проблемы.
Вот, например, 60-летний юбилей Аллы Борисовны Пугачевой. Я внимательно отследил телемероприятия. Был приятно удивлен тем, насколько удачно иллюстрируют они базовый тезис моих последних колонок «Стояла баба».
Достоинства певицы как певицы, продюсера и даже эстрадного композитора неоспоримы. Но что бы она делала без своего социального чутья? Пугачева знает, что у нас не работает критерий «качество продукции», ибо публика в своих устремлениях и предпочтениях архаична. Чтобы реально протранслировать «качество», нужно применить силу. И вот начинается многотрудно-многолетний поход за властью.
Меня всегда, с детских лет, поражало ее напряженное выражение лица, ее ежесекундная готовность контролировать ситуацию. Контроль, тотальный контроль собеседника, зала, собственного взгляда и формы губ! «Пришла и говорю» — да это же превращенная формула Марецкой-Чуриковой: «Вот стою я перед вами, простая русская баба».
Очень важен эпитет «единственная». Про кого такое говорят? Единственной бывает только мама. Пугачева еще и спела: «Живи спокойно, страна, я у тебя всего одна!»
Маму изображала она в кабинете президента Дмитрия Медведева. Маму предъявляла на многочисленных концертах, транслировавшихся в эти дни. Ее теперешние интонации нестерпимы, и дело здесь, несомненно, в том, что, по-матерински обращаясь к «своему народу», Алла Борисовна подключается к весьма сомнительным энергиям. Тут нешуточные игры с архетипами: «Великая мать», покровительствующая даже и «царю» (структурный аналог президента).
Интересны параллели с героиней Ксении Раппопорт, которые я не хочу развивать. Замечу лишь, что с самого начала «Юрьева дня», с первой же сцены в салоне автомобиля, характер отношений капризного, писающего у обочины мальчика и героини указывает на то, что нет никакого «сына», а есть некая женская мечта о послушном юном любовнике.
В день пасхального праздника канал «Россия» транслировал пятичасовой концерт, где Пугачева воплотила архетип в полной мере. Когда она игриво обратилась к расшалившемуся Максиму Галкину со словами «Масечка моя!», я воззвал к духу покойного председателя Гостелерадио Лапина.
Говорят, этот человек отличался крутым нравом и запрещал на своем телевидении вольности. Кажется, по его инициативе были выдавлены из «ящика», а потом из страны исполнители еврейского происхождения, от Мондрус и Мулермана до Бродской и Ведищевой. Поскольку всех перечисленных товарищей я нежно люблю, а кого-то даже боготворю, всегда испытывал к одиозному Лапину личную неприязнь.
Однако на теперешней «масечке» сломался даже я, симпатизирующий, между прочим, не только Алле Борисовне, но и весьма обаятельному Галкину. «Дух товарища Лапина, явись и прекрати это ментально опасное бесстыдство!»
Кстати, к духу товарища Лапина взывают теперь многие и часто. Что-то в этом, наверное, есть.
Свобода приходит нагая,
И нравится это не всем.
Особенно в день воскресения истинного Бога.
…Итак, наша теперешняя образность архаична. Чтобы свести концы с концами, Арабов вынужден прибегать к Афанасьеву. В самом начале картины сын предъявляет поэтику возможных миров, но как раз в терминах волшебной сказки: «Направо пойдешь… налево пойдешь… прямо пойдешь…» И везде что-нибудь потеряешь. Либо голос и контракт в Венской опере, либо душевные спокойствие и чистоту.
Следователь Сергеев по прозвищу Серый — инкарнация Волка, который, как известно, и оборотень, и обладатель тайного знания. В том числе про двойственную природу Любы-Люси.
Сюжет, таким образом, развивается в непредсказуемом волшебном лесу. Схвачено точно. Действительности соответствует. Жить до поры до времени можно. Беда в том, что решительно невозможно Спасение.
