В издательстве «АСТ-Пресс» вышла книга «Русский Гамлет. Павел I, отвергнутый император». В ней Елена Хорватова, автор многих интереснейших публикаций по русской истории, представляет новый взгляд на Павла I, опровергая устоявшиеся стереотипы и сложившиеся мифы. «Частный корреспондент» публикует отрывки из книги, любезно предоставленные издательством.
Предисловие
Император Павел I — одна из самых загадочных и трагических фигур на российском престоле. К редким правителям относились настолько предвзято, редко о ком судили лишь на основании сплетен и домыслов, не делая даже попыток задуматься об истинных мотивах его поступков, и редкие персоны столь высокого уровня так долго были окружены завесой тайны. И супруга Павла Петровича (вторая супруга, если быть точным) Мария Фёдоровна — поистине забытая императрица. Даже знатоки отечественной истории мало могут рассказать об этой женщине. Какая-то блёклая тень за спиной нервного, эксцентричного мужа, плохо владевшего своими эмоциями, — вот широко распространённое мнение. Не зная о подлинной роли императрицы Марии в политике, придворной жизни, интригах дома Романовых, многие отказывают ей в уме, ярких страстях, силе личности.
Заштатная немецкая принцесска, взятая из милости в супруги овдовевшего наследника российского престола... Какие у неё были интересы? Рожать детей, чтобы обеспечить продолжение царственного рода, да угождать тем, от кого зависит её жизнь, — сперва всесильной свекрови, императрице Екатерине II, потом мужу, характер которого с годами становился всё более и более сложным. Между тем Мария Фёдоровна, или, как звали её в девичестве, София Доротея Августа Вюртембергская, была неординарной личностью — красавица, интеллектуалка, она обладала тонким умом, отличалась дипломатическими способностями, собственными представлениями о благе России и нередко держала в своих руках тайные нити, заставлявшие поток истории менять своё привычное русло.
Связывала ли Павла и Марию любовь? Без сомнения. Но как всякое долгое чувство, их любовь переживала взлёты и падения, а порой и измены. Однако эта любовь сохранилась вопреки всему и теплилась даже в последние, трагические дни царствования и самой жизни императора Павла.
Александр Сергеевич Пушкин называл Павла I «романтическим императором» и собирался написать историю его царствования. Александру Герцену принадлежит ещё более яркое определение: «коронованный Дон Кихот». Лев Толстой говорил о Павле в одном из личных писем: «Я нашёл своего исторического героя. И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю». К сожалению, эти замыслы так и не были реализованы. А ведь внимательный и непредвзятый взгляд на события жизни и царствования императора Павла мог изменить отношение к этому человеку и открыть такие страницы истории, которые остались неведомыми до наших дней...
Глава первая
Император Павел родился в семье наследника российского престола великого князя Петра Фёдоровича, внука Петра I, и Ангальт-Цербстской принцессы Софии Августы Фредерики. В 1745 году, незадолго до свадьбы, София Августа Фредерика приняла православие и получила имя Екатерины Алексеевны. Династический брак, построенный на сомнительных выгодах, изначально был обречён стать несчастливым, так что семьёй союз этих двух людей назвать было сложно. По словам известного историка В.О. Ключевского, юная Екатерина ехала в Россию с мечтами о российской короне, а не о семейном счастье: «Она решила, что для осуществления честолюбивой мечты, глубоко запавшей ей в душу, ей необходимо всем нравиться, прежде всего императрице, мужу и народу». Поэтому молодая жена наследника старалась никому не перечить, никак не проявлять свой честолюбивый характер и демонстрировала лишь покорность и доброжелательность. Екатерина и сама подтверждала это в воспоминаниях. «Не могу сказать, что он мне нравился или не нравился, — писала она о муже, Петре III, — я умела только повиноваться. Дело матери было выдать меня замуж. Но по правде я думаю, что русская корона больше мне нравилась, нежели его особа... Никогда мы не говорили между собой на языке любви: не мне было начинать этот разговор».
В первые годы своего пребывания в России Екатерина жила под строгим контролем и не имела влияния ни на политические события, ни на придворные интриги. Одинокая, нелюбимая, лишённая близких и друзей, она находила утешение в книгах. Тацит, Вольтер, Монтескье стали её любимыми авторами.
Отношения с мужем, несмотря на все её старания, не сложились: грубый и невежественный, великий князь Пётр всячески унижал и оскорблял её. Рождение в 1754 году сына Павла не внесло никаких изменений в их семейную жизнь. По приказу императрицы Елизаветы Петровны у Екатерины сразу отобрали новорождённого сына — государыня, как двоюродная бабушка, пожелала сама заняться воспитанием мальчика.
Роды и все последующие события остались одним из самых горьких воспоминаний Екатерины. Едва родившийся мальчик, обмытый и запелёнутый, оказался в руках Елизаветы Петровны, торжественно возложившей на младенца орден Андрея Первозванного на голубой муаровой ленте. Матери малыша толком не показали. Императрица, великий князь и присутствовавшие при родах придворные тут же удалились, чтобы предъявить новорождённого великого князя представителям высшего общества, заполнившим залы дворца. Роженицу, нуждавшуюся в помощи, просто забыли, бросив в холодной и сырой комнате. С ней оставалась лишь одна придворная дама, довольно чёрствая особа, которая слишком подобострастно относилась к императрице, чтобы проявить хоть каплю самостоятельности в отношении несчастной Екатерины. Молодая мать потеряла много крови, ослабела, мучилась от жажды, но никому не было до этого дела. «Я оставалась лежать на ужасно неудобном ложе, — вспоминала Екатерина. — Я сильно вспотела и умоляла мадам Владиславлеву переменить постельное бельё и помочь мне перебраться на кровать. Она ответила, что не осмеливается сделать это без разрешения».
Три часа слабеющая роженица мучилась в постели, промокшей от крови и пота, под тонким колючим покрывалом, не защищавшим от пронизывающего холода. Её бил озноб, пересохшие губы растрескались, а язык еле ворочался во рту, когда в дверь случайно заглянула статс-дама Шувалова.
— Батюшки-светы! — воскликнула она. — Так ведь и помереть недолго!
Возле Екатерины появились служанки с тёплой водой и чистым бельём, началась суета... Но великая княгиня успела тяжело простудиться, несколько дней находилась между жизнью и смертью и даже не смогла присутствовать на крещении сына. Имя мальчику выбрала Елизавета Петровна. Впрочем, она так и не собиралась ни с кем советоваться ни по поводу имени, ни по поводу воспитания мальчика, объявив родителям, что сын принадлежит не им, а государству Российскому.
Через неделю после родов Екатерина получила от императрицы пакет с подарками. В нём были ожерелье, серёжки, пара колечек и чек на сто тысяч рублей. Сумма показалась неизбалованной принцессе фантастической, но Екатерину ни деньги, ни драгоценности не радовали. Она уже поняла, что, произведя на свет наследника, выполнила свою основную миссию и стала никому не нужна; теперь её в любой момент могут сбросить со счетов...
Детство Павла было очень грустным, сиротским, хотя и протекало в роскоши царских дворцов. Родительской любви он не знал. Отец не особенно интересовался жизнью сына, а с матерью Павел был разлучён. Своих детей Елизавета Петровна не имела, по крайней мере официальных детей, воспитанием которых занималась бы сама (о незаконнорождённых детях императрицы ходили самые разнообразные слухи). Представления о том, как именно следует растить младенцев, у неё были весьма приблизительные. Но Елизавета увлечённо занялась игрой с живой куклой, бывшей её внучатым племянником. Люди, приставленные к маленькому Павлу для ухода, главной задачей считали исполнение всех указаний, распоряжений, капризов и прихотей императрицы, не рассуждая и даже не задумываясь, во благо ребёнку это пойдёт или во зло. Елизавета Петровна как-то обмолвилась, что мальчика, во избежание простуд, надо бы потеплее укутывать. Несчастный младенец лежал в хорошо натопленной комнате, наряженный в кучу одёжек и чепцов, туго спелёнатый, укрытый толстым стёганым одеялом на вате и ещё одним, парчовым, подбитым мехом чернобурых лисиц... Он обливался потом, плакал и задыхался от жары, не в силах шевельнуть ни ручкой, ни ножкой.
Екатерина, которую к сыну пускали редко, по особым случаям, с ужасом вспоминала эту картину и именно таким «тепличным» воспитанием объясняла дальнейшую склонность Павла к простудам от малейшего сквозняка. К просьбам родной матери снять с малыша хотя бы меха и распеленать его никто не прислушался. Разве слуги решились бы нарушить приказ императрицы, чтобы угодить немецкой выскочке Екатерине, из милости взятой к русскому двору?
Так всё и шло. Если Елизавета Петровна, занятая очередным празднеством, забывала распорядиться, чтобы ребёнка покормили, Павел оставался голодным. Но если уж поступало распоряжение накормить мальчика, его пичкали едой до отвала и сильно перекармливали. Если не поступало высочайшее указание вынести Павла на прогулку, он сидел в духоте, без свежего воздуха.
Учить его начали в четыре года — слишком рано для такого малыша. Государыня не задумывалась, что это большое напряжение для неокрепшей детской психики может впоследствии привести к нервному расстройству. Елизавете показалось, что уже пора, ведь в четыре года мальчик был довольно смышлёным. Вот она и распорядилась между делом — обучать грамоте и другим предметам великого князя Павла Петровича, пусть растёт образованным. С тех пор Павел всё детство только тем и занимался, что усваивал разнообразные науки.
Учителям пришлось проявить немало смекалки, чтобы их маленький ученик смог одолеть учение. Например, буквы алфавита написали на спинах игрушечных солдатиков, и Павел должен был строить своё войско таким образом, чтобы получались слова, а потом и фразы. Это была учёба, но одновременно и игра, что примиряло малыша с жизнью. Между тем живая игрушка стала надоедать государыне.
Чем старше становился Павел, тем менее забавным он казался. Его переселили из покоев Елизаветы Петровны в отдельный флигель. Посещения императрицей великого князя Павла становились всё реже и реже. Мальчик был предоставлен лишь нянькам и воспитателям. Отторгнутая от ребёнка мать тосковала, страдала, но даже страдания открыто демонстрировать ей было запрещено. В результате её чувства к сыну, запертые в каком-то дальнем уголке сознания, остыли и как-то поблёкли. Невозможность каждодневного общения лишила их настоящей теплоты и сердечности.
В 1761 году после кончины императрицы Елизаветы Петровны и восшествия на престол Петра III положение Екатерины при дворе не просто ухудшилось, а стало опасным. Муж не скрывал своей ненависти к ней и открыто жил с любовницей. Вопрос развода и последующей отправки опальной жены в монастырь был практически решён. Да и к сыну у Петра никаких тёплых чувств не было, хотя императрица Елизавета перед смертью взяла с племянника слово любить маленького Павла. Но Пётр III не желал признавать сына своим наследником, и даже в манифесте о восшествии на престол в нарушение всех традиций не упомянул его имени.
Однако положение Петра III было не таким уж прочным: новый император, неумело делавший первые шаги на государственном поприще, раздражал высшие круги и армию. У него почти не было искренних приверженцев. Екатерина, чутко ловившая мельчайшие изменения в настроениях при дворе, поняла, что судьба даёт ей шанс на перемену участи. У неё тут же появились другие заботы, кроме ущербного материнства, — политические интриги, подготовка переворота, отрешение мужа от власти, а потом и физическое устранение его с исторической арены... Поначалу она рассчитывала лишь отстоять интересы, свои и своего сына, но борьба за власть так увлекла её, что первоначальные цели в процессе этой борьбы забылись.
28 июня 1762 года Екатерина при помощи гвардейских полков, возглавляемых братьями Алексеем и Григорием Орловыми, совершила государственный переворот, сосредоточив власть в своих руках. Пётр III был низложен, помещён под домашний арест в безлюдном загородном имении и вскоре убит сторонниками новой владычицы России.
22 сентября 1762 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялась церемония коронации императрицы Екатерины II. Павел во время этих событий был восьмилетним ребёнком, и его интересы, в том числе в сфере престолонаследия, никто не учитывал, хотя именно он должен был стать преемником своего отца на престоле. Ведь у законного государя Петра III (как бы ни относились к его личности подданные, но царский венец Елизавета передала именно ему) был законный наследник, цесаревич Павел Петрович.
Вдовствующая императрица Екатерина (вдовство которой, как все понимали, было устроено её собственным тщанием) в лучшем случае могла стать регентшей при малолетнем сыне и править до совершеннолетия Павла. Но восемнадцатое столетие было веком авантюристов...
В.О. Ключевский отметил: «Июньский переворот 1762 года сделал Екатерину II самодержавной русской императрицей. С самого начала XVIII века носителями верховной власти у нас были люди либо необычайные, как Пётр Великий, либо случайные, каковы были его преемники и преемницы, даже те из них, кого назначала на престол в силу закона Петра I предыдущая случайность, как это было... с Петром III. Екатерина II замыкает собою ряд этих исключительных явлений нашего не во всём упорядоченного XVIII века: она была последней случайностью на русском престоле и провела продолжительное и необычайное царствование, создала целую эпоху в нашей истории».
Павел в 1762 году по малолетству не мог осознать происходившее в его семье и государстве. Но со временем он ещё не раз вернётся к этим событиям в мыслях. И чем старше Павел будет становиться и чем больше будет узнавать о недавнем прошлом, тем глубже пойдёт надлом в его душе...
Существовала версия, что Павел вовсе не был сыном Петра III. Отцом мальчика якобы стал Сергей Салтыков, «утешивший» великую княгиню Екатерину, когда супруг демонстрировал ей полное пренебрежение. Известный исторический анекдот (который вполне мог быть и реальным фактом) рассказывает, что правнук Павла I император Александр III озаботился вопросом собственного происхождения и пригласил к себе видных историков, чтобы внести в дело ясность.
— Как вы полагаете, господа, — обратился он к учёным мужам, — мог ли отцом Павла I оказаться Салтыков?
— Без сомнения, ваше величество, — ответил один из историков. — Ведь государыня Екатерина сама намекает на это в своих воспоминаниях. Да что там намекает, попросту говорит, что её муж был не способен к исполнению супружеского долга... Значит, отец Павла — Салтыков.
— Слава Богу, — перекрестился император Александр, — значит, в нас есть русская кровь!1
— Ваше величество, я с этим совершенно не согласен, — возразил другой учёный, знаток XVIII века. — Сравните портреты Петра III и Павла I. Фамильное сходство просто бросается в глаза. Совершенно очевидно, что Павел — сын своего отца. А Екатерина, в силу исторических обстоятельств, была заинтересована всячески порочить свергнутого мужа, чтобы доказать его никчёмность. Простите великодушно, но она возвела на Петра клевету!
— Слава Богу, — перекрестился император, — значит, мы законные!
<…>
Глава тридцать седьмая
Когда пробил роковой час, толпа пьяных гвардейцев под предводительством Николая и Платона Зубовых, подстрекая друг друга, направилась в спальню императора.
Практически он был обречён — о том, чтобы сохранить государю жизнь, заговорщики уже не помышляли. Пушкин писал о Павле и событиях роковой ночи в Михайловском замке:
- Он видит: в лентах и звездах,
Вином и злобой упоенны,
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце страх...
Но Павел не увидел, а скорее почувствовал их приближение, может быть, услышал топот сапог, звон шпор и голоса, беспардонно орущие в покоях императора, когда он почивает. В полупустых залах нового замка звуки разносились далеко... Самые страшные кошмары Павла становились явью. Он боялся смерти, но был внутренне готов к тому, что это случится, даже ждал развязки, но... как оказалось, так и не сумел предпринять должных мер для своей защиты.
Шаги всё ближе. Бежать? Куда? Навстречу убийцам? Это лишь ускорит развязку. В смежную спальню к императрице? Он сам запер дверь, и ключ в суматохе не скоро найдёшь... По тайной лестнице в верхние покои к Аннушке? Не было туда входа прямо из спальни, дверка на лестницу слишком далеко, а враги — близко, отрезали путь... И ни одного верного человека рядом. Не всё предусмотрел император. Замок выдержал бы осаду повстанцев, из его пушек можно было расстреливать отряды противника на дальних подступах, но вот оказаться в собственной спальне один на один с толпой, жаждавшей его смерти, Павел никак не рассчитывал. И всё же не хотелось верить, что это — конец. Может быть, остался хотя бы один крошечный шанс на спасение?
Павел вскочил со своего ложа (это была узкая раскладная походная кровать, под которой не спрячешься) и заметался по спальне. Где укрыться? Таких мест почти не было, вот разве что за ширмой... Укрытие ненадёжное, да вдруг случится чудо и его не найдут? Он забежал за изящную невысокую ширмочку, стоявшую у камина, пригнулся и затих, стараясь почти не дышать.
В комнату ворвались заговорщики. Первым в дверь проскочил Платон Зубов. Проскочил и тут же попятился — в его душе было больше страха и неуверенности, чем решимости. Шедший за ним Беннигсен снова втолкнул бывшего царицыного фаворита в спальню Павла Петровича. Зубов увидел, что постель пуста и императора нигде нет. Если Павел свыкся с мыслью, что на него могут напасть убийцы, то Платон Зубов со своей стороны также был внутренне готов к тому, что ничего из затеи с переворотом не получится и придётся за всё отвечать. Однако Зубов старался не показать собственного страха другим. Выругавшись, Платон небрежно бросил по-французски:
— Птичка улетела!
Обыскивать покои императора ему было страшно, хотелось поскорее сбежать, тогда, может статься, всё ещё обойдётся... Если бы все заговорщики были похожи на Зубова, у Павла Петровича и вправду появился бы шанс уцелеть. Даже жалкая ширма могла спасти ему жизнь. Но другие были настроены идти до конца. Среди них имелось немало боевых офицеров, с военным опытом, отличным от того, каким обладал Зубов, получавший свои чины в спальне Екатерины. Хладнокровный Беннигсен сразу догадался, где тут можно спрятаться, и отшвырнул ширму в сторону. Император в ночной сорочке и колпаке предстал перед заговорщиками.
— Voila2! — воскликнул Беннигсен.
Несмотря на большое количество участников убийства, единой картины происходящего они в своих воспоминаниях так и не дали. Их рассказы о том, как убивали Павла, в деталях сильно различаются. Кто именно сказал: «Государь, вы арестованы!» — Платон Зубов или Беннигсен? Кто предложил не ограничиваться арестом, а немедленно убить Павла Петровича? Кто нанёс тот знаменитый роковой удар табакеркой в висок императора? Кто душил его шарфом и откуда взялся этот шарф? Одни утверждали, что его снял с шеи кто-то из гвардейцев (но гвардейский мундир не допускал ношения никаких легкомысленных шарфиков), другим показалось, что шарф сняли со спинки кровати Павла (хотя у раскладушки не было спинки, да и шарф — неуместный предмет в спальне и вообще в гардеробе императора, не признававшего подобных излишеств)... Все реконструкции преступления сходятся в целом, но отличаются в мелких деталях. Наверное, эти детали для конечной развязки не так уж и важны. Пойти на убийство был готов каждый из ворвавшихся в спальню, просто кто-то из них оказался ловчей.
Заговорщики были сами не свои от ужаса и алкогольных паров и позже просто не смогли достоверно рассказать о том, что пережили в состоянии нервного исступления; к тому же каждый пытался как можно благороднее изобразить самого себя в этой драме... К примеру, Беннигсен вспоминал, как часть заговорщиков до смерти перепугала своих же товарищей: «В этот момент шумно вошли в прихожую другие офицеры, которые заблудились в покоях дворца; шум, произведённый ими, напугал находившихся вместе со мною в спальне. Они думали, что стража приходит царю на помощь, и бежали, чтобы спастись, по лестнице. Я остался с царём один и своею решительностью и шпагой не давал ему шевельнуться. Мои беглецы между тем встретились со своими союзниками и вернулись в комнату Павла; произошла страшная толкотня, так что ширмы упали на лампу, которая потухла. Я вышел, чтобы принести огня из другой комнаты; в этот короткий промежуток времени Павла не стало».
В этих нескольких фразах так много всего — и панический страх заговорщиков, и их неумение договориться хотя бы друг с другом и вести себя достойно, и желание Беннигсена любой ценой «отмыться» от обвинений в пролитой крови и одновременно подчеркнуть собственную важную роль в перевороте. Ведь именно он со своей шпагой, по собственному признанию, сделал всё, чтобы дело приняло самый плохой оборот. Так какая разница — наносил ли он удары императору в числе непосредственных убийц, а потом ожесточённо топтал и пинал мёртвое тело или именно в этот момент «вышел, чтобы принести огня»? Граф Пален, признанный лидер заговорщиков, ловко принял меры, чтобы вообще не оказаться в роковой момент ни в спальне Павла, ни поблизости, переложив ответственность на других. Изначально предполагалось, что он во главе батальона гвардейцев вместе с графом Уваровым3 проникнет по главной лестнице дворца в покои императора и присоединится к убийцам. Но Пален, как все заметили, маршировал слишком медленно, словно бы никуда и не торопился. Уварову приходилось его постоянно подгонять... И всё же Пален с гвардейцами явился в Михайловский замок слишком поздно, чтобы принять личное участие в убийстве императора. Но как раз вовремя, чтобы пожать плоды переворота...
Как только выяснилось, что заговор удался и Павла Петровича нет в живых, граф Пален вернулся к роли лидера, снова перехватив инициативу. Прочие заговорщики, уставшие и опустошённые после убийства, восприняли это в тот момент как дело само собой разумеющееся. Когда они протрезвели и взяли себя в руки настолько, чтобы проанализировать случившееся, кое-кто стал предъявлять Палену претензии в двурушничестве. Но было уже поздно, события продолжали развиваться без их участия.
Первое краткое распоряжение фон Палена после убийства гласило:
— Для членов семьи и подданных: у государя — апоплексический удар.
Эта версия и была объявлена народу. Петербургские острословы тут же пустили «чёрную» шутку, что государь скончался от апоплексического удара табакеркой в висок...
Великий князь Александр, который, по замыслу заговорщиков, должен был немедленно воспринять власть, после гибели отца растерялся и испугался. Одно дело — абстрактно рассуждать об отрешении Павла Петровича от престола и напоминать, сохраняя лицо, что папеньке необходимо в любом случае сохранить жизнь, и совсем другое — вступать на престол по крови, перешагнув через растерзанное тело родного отца... Нервы у Александра сдали. У него случилась истерика, он казался жалким и слабым.
Но Пален был начеку.
— Хватит быть мальчишкой! — резко бросил он Александру. — Ступайте царствовать!
Александр подчинился. Граф Пален ещё не знал, что стремление превратить молодого царя в послушную марионетку никогда не будет ему прощено и вскоре придётся заплатить за свои интриги. Впрочем, цена не станет для него слишком высокой.
В роковую ночь Александр поручил графу Палену сообщить императрице о кончине её супруга. Пален переложил эту обязанность на обер-шталмейстера Муханова. Тот, также желая увильнуть от тяжёлой миссии, решил привлечь к делу воспитательницу царских дочерей графиню Ливен.
Несчастная графиня, разбуженная среди ночи, не могла понять, чего от неё хотят, потом долго отказывалась от столь неоднозначного поручения. Но придворные заставили графиню ехать к императрице с траурной вестью. Мария Фёдоровна, несмотря на близость своих покоев к спальне супруга, оказалась до такой степени в неведении относительно происходящего, что поначалу подумала, что речь идёт о смерти старшей дочери Александры, выданной замуж в Австрию. Но когда графиня, осторожно подбирая слова, стала говорить, что император захворал, у него был удар и теперь он совсем плох, медленно подбираясь к сути дела, Мария Фёдоровна всё поняла и перебила придворную даму.
— Он умер, его убили! — закричала она.
Соскочив с постели, императрица босиком кинулась в комнаты мужа. На часах у дверей стояли солдаты, скрестившие перед ней штыки. Её, государыню российскую, рядовые гренадеры не пропустили к телу мужа! Это не укладывалось в голове Марии Фёдоровны. Она кричала на солдат, требовала, плакала, в конце концов, упала на пол и стала обнимать их колени, умоляя пропустить в спальню Павла. Солдаты и сами утирали слёзы, жалея вдову, но не нарушали приказа. Один из гренадеров принёс ей стакан воды, чтобы как-то успокоить.
— Выпей, матушка, водицы, — ласково сказал он и добавил: — Она не отравлена; тебе-то бояться нечего.
Эти слова ударили императрицу ещё больнее. А гренадер сам отпил из стакана, показав, что яда в нём нет, и снова протянул стакан императрице...
Её увели подальше от места трагедии, и тогда вдова впала в оцепенение. Она сидела молча, недвижимо, «бледная и холодная, как мраморная статуя». Чтобы скрыть следы преступления, тело Павла почти тридцать часов «приводили в порядок», прежде чем Марии Фёдоровне позволили проститься с мужем. Это было нелёгким испытанием для бедной женщины. Увидев лицо императора, она сразу поняла, какой страшной была смерть Павла Петровича.
Те придворные, кто и прежде был настроен критически по отношению к императрице, теперь чувствовали особое недовольство её поведением. Раздражало их всё — и то, что, приблизившись наконец к покойному, она, ещё не изжив шока, замерла и не проронила ни слезинки; и то, что потом слишком долго рыдала и целовала его руки, и то, что отрезала прядь волос императора (вероятно, чтобы спрятать в своём медальоне)... Не нравилась причастным к заговору и её смелость, ведь она открыто грозила убийцам страшными наказаниями. Беннигсен, человек, «замазанный» в преступном заговоре с ног до головы, вёл
себя с императрицей совершенно бесцеремонно, бросив ей в лицо по-французски: «Мадам, здесь не играют комедий!»
Самой ужасной для Марии Фёдоровны стала мысль, что её сын, наследник престола, был причастен к смерти отца. В первые дни после трагедии она не желала признавать Александра императором и даже мимолётно заметила, что сама будет править, по крайней мере до тех пор, пока вопрос вины Александра в смерти отца не прояснится («Пока он не даст мне отчёта в своём поведении в этом деле» — так передаёт её слова Беннигсен). Впрочем, на собственных правах на престол императрица не настаивала; у неё было четыре сына, каждый из которых мог унаследовать царский венец. Марии Фёдоровне важно было знать правду. Её терзали страшные и небеспочвенные подозрения.
— Поздравляю, теперь ты император! — бросила она Александру у тела Павла Петровича. Сказано это было таким тоном и сопровождалось таким взглядом, что Александр упал в обморок. Мать лишь взглянула на поверженного сына и удалилась из комнаты, не сделав никаких попыток ему помочь... Очнувшись, Александр поспешил к матери со слезами на глазах — объясняться и вымаливать прощение.
Через несколько дней после гибели Павла из Австрии пришла ещё одна горькая весть — о смерти Александры Павловны. То, что померещилось матери в кошмаре в ночь убийства, вдруг превратилось в страшную реальность. Это едва не добило Марию Фёдоровну. Помогла ей справиться с душевной болью только поддержка дочери Марии. Великой княжне шёл шестнадцатый год, но она после всех несчастий, свалившихся на императорскую семью, сразу повзрослела и буквально не отходила от матери, опекая её.
Племянник Марии Фёдоровны, принц Евгений Вюртембергский, говорил о своей кузине Марии: «Она имела сочувственное и нежное сердце»... Неудивительно, что Мария Фёдоровна, нуждавшаяся в присутствии дочери, не хотела отпускать её и долго тянула со свадьбой Марии, хотя договорённость о браке с одним из европейских принцев была достигнута ещё Павлом Петровичем. Только летом 1804 года великая княжна обвенчалась со своим женихом Карлом Фридрихом Саксен-Веймарским.
Дочери вырастали и одна за другой покидали родной дом. Мария Фёдоровна оставалась с сыновьями. Александр всё больше привыкал к своей новой роли самодержца и чувствовал себя в ней всё увереннее. Императрица очень любила сына и со временем убедила себя в его полной невиновности и непричастности к заговору против Павла. Но до этого она отвела Александра и Константина в часовню Святого Михаила и там заставила сыновей перед иконой поклясться, что они ничего не знали о намерении заговорщиков лишить их отца жизни. Александр в своих клятвах вряд ли был искренен. Но Константин, при всём его легкомыслии и дурашливости, по-настоящему горевал. Он признавался Саблукову: «После того, что случилось, пусть мой брат царствует, если хочет; но если бы престол достался мне, то я, наверное, отрёкся бы от него».
Константин сдержал своё слово. В 1825 году он мог унаследовать престол после старшего брата, но отрёкся. И русским императором стал третий брат Николай, бывший в момент трагедии 1801 года ещё несмышлёным малышом.
_______________________________
1Пётр III был сыном немецкого герцога и в Европе считался не столько представителем династии Романовых, сколько династии Гольштейн-Готторпских.
2Вот так! (фр.)
3Граф Фёдор Петрович Уваров в юности участвовал в подавлении восстания в Варшаве, в 1794 году в возрасте двадцати одного года был произведён в генерал-адъютанты. Уваров стал одним из участников заговора, но значительной роли в событиях не сыграл. Впоследствии принимал участие в Отечественной войне 1812 года. В Бородинском сражении из-за собственных ошибок не смог выполнить задание командования и оказался одним из немногих генералов, не представленных за бои при Бородино к награде. Его звезда, ярко вспыхнувшая в годы правления Екатерины и Павла, закатилась.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Легенда крепости Осовец.
Которая не сохранила главного – имени героя. - Авось проглочу!
К 230-летию со дня рождения Ф. И. Толстого. - Европейцев в России – 13%, оплот евразийства – москвичи.
Исследование об отношении россиян к событиям ХХ века, а также их видение того, какой должна быть Россия. - Хорошо забытое старое.
Мифология вместо сознания. - Погребение истории.
В Тверской области месяцами уничтожали памятники культуры X-XI веков. - Вера Засулич, ФСО и проблема 2018.
Наказывать больше и наказывать быстрее. - Наступление как оборона свободы.
Фрагмент из романа «Камни живые». - Недобрым словом.
«С барменшей М. случилась истерика. Она закричала: «Вы то хоть журналисты, но зачем должна погибать я!..!». - Декабристы. Новый взгляд.
Отрывок из книги. - Особое предписание.
