Сталелитейный и угольный Рур стал депрессивным регионом Германии ещё в 50-е годы. С тех пор правительства ФРГ и земли Северный Рейн — Вестфалия приложили массу усилий и средств, чтобы вытянуть регион хотя бы на среднегерманский уровень. Несколько стратегий экономического преобразования за это время сменили друг друга. Специалисты по Германии (или по экономике депрессивных регионов, или по экономической и социальной географии вообще) используют эту историю, чтобы доказать правоту разных, порой прямо противоположных рецептов выхода из кризиса наиболее проблемных российских регионов.
В отличие от России, восстановившей из руин Второй мировой войны промышленность довоенного образца, Европа ― и особенно Германия, оказавшаяся практически полностью разрушенной, ― поднимала экономику на совершенно новых основаниях. Уголь и сталь больше не были ей нужны в таком объёме, в каком поставлял их задымлённый, мрачный, с изуродовавшими землю отвалами угольных шахт Рур. Особенно мрачное впечатление регион производил на фоне всеобщего экономического оживления 50-х годов прошлого века. Вот с тех самых пор регион и начали вытаскивать из депрессии самыми разными способами.
Способ первый: как заливали пожар деньгами
Это известный всему миру, давно осуждённый всеми учебниками экономики, но тем не менее упорно возрождающийся метод государственного протекционизма ― его в начале нынешнего кризиса пытались использовать практически все европейские страны, его до сих пор, безуспешно, но упорно, применяем мы со своим неконкурентоспособным автопромом. Были приняты сразу несколько целевых программ льготных условий для бизнеса в регионе, введены льготные таможенные пошлины, искусственно поддерживались высокие цены на уголь и сталь на внутреннем рынке. В акции «Пфенниг на уголь» принимала участие вся Германия: налог был увеличен всего на копейку, зато поднятие с колен отдельно взятого региона превратилось во всенародное дело.
В депрессивном регионе началось некоторое оживление, но весьма странного свойства: огромный поток инвестиций в сталелитейную и угольную промышленность привёл к наращиванию мощностей, от которых надо было избавляться, наращивание требовало всё новых и новых льгот и средств. Полегче стало с безработицей, но разнообразия на местном рынке труда не прибавилось.
Способ второй: гигантомания как мания управления
Конечно, контролировать расходы двух субъектов легче, чем десяти. А контролировать есть что: огромные государственные вложения и в Германии могут превратиться в пыль, в счета неизвестных фирмочек, которые, тут же растворяясь в небытии, успеют перевести их в счета физических лиц или без всякого видимого криминала в зарплаты, премии и всяческие бонусы работников, производящих нечто никому не нужное. Потому угольные и сталелитейные фирмы начали сливать воедино, порождая монстров вроде нашего «Газпрома».
Расходы государственного концерна «Рурколе АГ» были прозрачны для любых проверок, но существовать он, как и другие огромные, малоподвижные, забюрократизированные картели, без государственных вливаний просто не смог бы, поскольку оказался совершенно неконкурентоспособен. Между прочим, нынешний кризис, довольно сурово обошедшийся с нашими частными нефтяными фирмами, всё же дал им выжить, и их финансовое состояние по сравнению с государственным «Газпромом» в чём-то даже выигрышное.
Способ третий: диверсифицируем экономику
Универсальный совет для любого моногорода или монорегиона, вся жизнь которых сосредоточена вокруг одного-двух заводов или вокруг одной отрасли: диверсификация, внесение разнообразия в рынок труда, чтобы регион обрёл несколько точек опоры: по одной ударят ― другие позволят выстоять.
И опять мощное государственное стимулирование ― только на сей раз программ, которые должны были внести разнообразие в местную экономику. Три стальных магната Рура — Маннесман, Тиссен и Крупп — с благодарностью откликнулись на новую государственную инициативу. Скоро в объёмах продаж их предприятий продукция чёрной металлургии занимала не более трети; Маннесман вообще перестал добывать уголь и переключился на машиностроение, электронику и прочие отрасли хай-тек. Только вот новые свои предприятия он открыл на юге Германии, а Тиссен и Крупп развернули бурную деятельность вообще за границами страны. В Руре оставалось их традиционное производство, без которого они не смогли бы получать субсидии, но которому мало что от них доставалось.
«В конце 1990-х годов, ― рассказывает Д. Хамитова, изучавшая проблему Рура, для того чтобы сопоставить попытки его экономического возрождения с проблемами Северного Урала, ― были объединены концерны «Тиссен» и «Крупп». В наследство от прежних владельцев новое объединение получило долги на сумму более 8 млрд евро. Около 2 млрд евро этого долга возникло за счёт приобретения новых предприятий (например, американской фирмы по производству лифтов). Для сокращения задолженности одним из первых мероприятий была запланирована продажа убыточных, не относящихся к основному производству предприятий сферы услуг и т.д.»
Гиганты проглотили далеко не все средства на диверсификацию: их было много, очень много, всё под конкретные программы. Чтобы пропускать и направлять эти потоки средств, следить за реализацией программ, консультировать, на федеральном и земельном уровне были созданы специальные органы с новыми отрядами чиновников. Решения принимались всё медленнее из-за обилия новых инстанций, началась путаница несогласованных действий. И, несмотря на общественный контроль, начались столь хорошо знакомые нам беды любой внерыночной раздачи больших средств: коррупция, нецелевое расходование средств, спекуляция на рынке инвестиционных услуг. Хотя деньги выделялись строго под определённые программы, хотя были разработаны специальные нормативы и каждый раз чётко формулировались условия, на которых можно было получить субсидии (чего у нас, как говорят эксперты, при выделении государственных дотаций упорно никто не делает), избежать всего этого не удалось.
И всё-таки дело потихоньку двигалось: крупные компании охотно открывали в долине Рура свои филиалы, предприятия и организации самых разных отраслей, местные власти всячески старались заполучить эти дотируемые филиалы, наращивая свои небогатые из-за депрессии бюджеты.
Только земля в наиболее проблемных районах Рура была слишком изгажена, экология в скверном состоянии, и потому компании выбирали для себя места поодаль от них, в островках оставшейся зелени. Неравенство между Руром и другими регионами Германии уменьшилось ― большие инвестиционные программы позволили несколько смягчить ситуацию с безработицей и существенно поднять доходы жителей. Но на смену этому неравенству пришло другое ― неравенство между разными районами Рура.
Среди программ были и направленные на преобразование предприятий тяжёлой промышленности старых районов. Шахтёров и сталеваров не так просто было переучить на работников отраслей хай-тек, да и не очень многие из них стремились переучиваться. Модернизировать устаревшие производства всё равно было необходимо. Но вживить инновации непосредственно в технологический процесс не получилось. Как утверждают эксперты, тяжёлая промышленность наименее восприимчива к инновациям. А самим предприятиям выгоднее оказалось постоянно демонстрировать свою слабость, чем проводить реальные реформы производства: именно слабость гарантировала им помощь государства. Многие из них, получая от государства практически безвозмездные кредиты, в бюджетах на будущий год отдельной строкой указывали новые предполагаемые дотации. «Региональная политика, ― пишет Д. Хамитова, ― вместо того чтобы стимулировать стагнирующие отрасли хозяйства развиваться более динамично, осваивать новые рынки сбыта и новые технологии, выступала гарантом от экономических потрясений». Оказывается, к иждивенчеству легко привыкают.
Даёшь рурскую Силиконовую долину!
Среди многих программ преобразования Рура было и создание центров научно-технических инноваций. Из этой затеи тоже мало что получилось: в регионе не было для этого ни интеллектуальной, ни технической инфраструктуры. Не было хорошего крупного университета (в Германии академическая фундаментальная наука делается именно в университетах, где и живёт научное сообщество, возникает среда, необходимая для исследований, растут новые поколения учёных). Не было местных квалифицированных специалистов для подобной работы и не удавалось привлечь новых. Не было развитой инфраструктуры деловых услуг, необходимой для продвижения на рынок изобретений и разработок. Не было доступа к капиталу, готовому идти на риск при попытках внедрить научно-техническую новинку.
Новички на рынке инноваций, эти научно-технические центры оказались в поле жёсткой конкуренции. Они бросились разрабатывать самые модные направления, где конкуренция была особенно острой, и проигрывали более мощным и опытным компаниям.
Осень, когда считают цыплят
Немецкие, российские и прочие эксперты разных стран не переставали резко критиковать все попытки немецкого правительства преобразовать депрессивный регион, и критиковать по большей части справедливо, то есть убедительно, с фактами и цифрами в руках, доказывая свою правоту. Пожалуй, не подвергались сокрушительной критике только экологические программы, оказавшиеся на редкость удачными, правда, леса не растут быстро.
Рур перестал быть депрессивным регионом примерно к концу 90-х годов. Сейчас это регион с разнообразной экономикой, по безработице, уровню доходов местного бюджета и местных жителей не уступающий другим регионам страны.
Когда сдвиг ещё не стал очевидным, один из российских экспертов — С. Артоболевский — заметил, что если бы регионом никто не занимался, его положение было бы намного хуже. Сегодня Рур стал примером удавшихся преобразований ― правда, ссылаясь на него, обычно избегают конкретизировать этот опыт (если в том нет отдельного конкретного интереса).
Очень просто и, может быть, справедливо оценивает этот опыт доктор географических наук, профессор МГУ и директор региональной программы Независимого института социальной политики Наталья Зубаревич: «40 лет в эти города (там пять-шесть крупных городов) вкладывались деньги на экологическую санацию, на переподготовку занятых, на развитие инфраструктуры. И в результате сейчас рейнская часть уже не сталелитейная зона, это диверсифицированная и экономически освоенная территория. Просто проблема решается долгим временем и очень большими деньгами, это надо чётко понимать. Это процесс, который занимает одно-два поколения людей, если вы при этом грамотно и эффективно расходуете деньги. Если вы никак не реагируете на этот процесс, моногорода будут хиреть, помирать, молодёжь из них будет уезжать. Мы же всё это уже видели, полный аналог ― это нечернозёмные деревни. Там остались только бабушки, уже никакой экономики нет, только совершенно деградировавшая социальная среда. Если государство ничего не делает, то вот такие старые, например, металлургические моногорода через 20―30 лет будут напоминать нечернозёмные деревни».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
