Америка vs Россия: если у русского Гоголя персонаж лишается носа (члена), то у американского Рота персонаж превращается в женскую грудь. Что бы это значило?
У живого классика американской литературы Филипа Рота непростые отношения как с действительностью, так и с творческой самоидентификацией.
Отнюдь не будучи фантастом, Рот пишет, например, «Заговор против Америки» — роман, в котором Франклин Делано Рузвельт, идя на второй строк, проигрывает выборы легендарному авиатору Линдбергу, который тут же заключает пакт о ненападении с гитлеровской Германией, принимает в Белом доме фон Риббентропа и затевает массовую депортацию многомиллионного американского еврейства в сельскохозяйственную глубинку.
Все романы Рота написаны от первого лица, причем в роли рассказчика неизменно выступает интеллектуально продвинутый и сексуально озабоченный выходец из еврейской буржуазной семьи, полтора поколения назад перебравшейся в США из Центральной Европы и с Украины и поселившейся в штате Нью-Джерси — «через Гудзон» от Нью-Йорка.
Однако рассказчиков этих — со сходным бэкграундом и во многих деталях совпадающей биографией — в романах Рота несколько, и каждый из них заметно отличается от всех остальных.
Исследователи, да и издатели, различают «романы Рота» (романы, написанные от имени персонажа по имени Филип Рот), «романы Цукермана», «романы Кипеша» и так называемые смешанные романы.
К последним относятся, например, самый известный роман раннего Рота «Случай Портного» (рассказчик носит фамилию Портной) и роман 2008 года «Возмущение» (рассказчика зовут Марком Месснером).
Взаимоотношения всех этих повествователей сложны и неоднозначны; автобиографическими чертами писатель наделяет каждого из них, однако далеко не в равной мере.
Меж тем мера условности, присущая тому или иному роману, от имени (и образа) рассказчика не зависит — и, скажем, о заведомо фиктивных событиях в нацистской Америке президента Линдберга нам повествует персонаж по имени Филип Рот.
При всей «далековатости» сопоставления тут поневоле вспоминается персонаж Веничка Ерофеев из знаменитой повести «Москва — Петушки».
Есть, впрочем, и более благопристойные аналогии: по несколько фиктивных поэтических личностей создали португалец Фернандо Пессоа и (куда менее известный пример) писавший по-немецки и по-французски эльзасский поэт-экспрессионист и дадаист Иван Голль.
В последние годы Рота у нас широко переводят.
Несколько неожиданно для себя я стал одним из основных его переводчиков, не без удовольствия переложив на русский уже упомянутые романы «Заговор против Америки» и «Возмущение», а также три «романа Дэвида Кипеша» — «Умирающее животное», «Профессора желания» и «Женскую грудь».
Именно в перечисленном порядке трилогия и приходит к отечественному читателю — в обратной последовательности по сравнению с тем, как они были написаны.
Если же хронологически воссоздавать историю жизни Дэвида Кипеша, то порядок меняется вновь:
— в «Профессоре желания» описываются детство, отрочество, юность и молодость американского литературоведа, специализирующегося на западноевропейской и — внимание! — на русской изящной словесности;
— в «Женской груди» с 38-летним профессором происходит магическое (неизъяснимое и вроде бы совершенно необратимое) превращение, о котором подробно ниже;
— а в «Умирающем животном» перед нами предстает бодрый старик, вещающий о культуре на захудалом нью-йоркском телеканале, ведущий в колледже спецсеминар по литературной и художественной критике и ежегодно подбивающий клинья под одну из собственных выпускниц.
В каждом из романов трилогии имеется свой литературный обертон, совпадающий как с научными интересами, так и с жизненными пристрастиями рассказчика.
В «Профессоре желания» это Чехов и Кафка. В «Женской груди» — Кафка и Гоголь. В «Умирающем животном» — Достоевский.
Здесь уместно поведать о том, почему русская версия «Умирающего животного» была переведена и опубликована первой.
В соответствии с современной издательской практикой выпуск романа был приурочен к выходу на экран его экранизации — американского фильма «Элегия» с Беном Кингсли в роли Дэвида Кипеша и Пенелопой Круз в роли его предположительно последней возлюбленной.
Однако уже из сопоставления двух названий — «Умирающее животное» и «Элегия» — видно, как адаптировал Голливуд в соответствии с собственным форматом экранизируемое произведение: слащавой, хотя и довольно недурной мелодрамой откликнулся кинематограф на разоблачительный (а может быть, и саморазоблачительный) роман о старом сладострастнике!
На страницах романа Дэвид Кипеш — старый хиппи с седой косичкой и пивным брюхом, соблазняющий юную дурочку и со смаком сравнивающий самого себя со стариком Карамазовым: «Душеньке Грушеньке, ежели прийти пожелает… и цыпленочку!»
В режиссерской трактовке (и в исполнении Бена Кингсли) перед нами «крепкий старик лет пятидесяти» (ну хорошо, «подкорректируем» Льва Толстого: лет шестидесяти), имеющий несчастье полюбить вполне себе зрелую тридцатилетнюю даму.
Ужас, конечно, но не ужас-ужас.
А у Рота именно ужас-ужас.
Однако в первом (хронологически) романе «Профессор желания» перед нами предстает блестящий молодой человек, в полном соответствии с возрастом поочередно сводящий с ума двух юных шведок, калифорнийскую светскую львицу и скромную нью-йоркскую учительницу, жениться на которой (или все-таки не жениться. Профессор постепенно входит во вкус набирающей силу сексуальной революции 1960-х) он пусть и нехотя, но подумывает...
Однако не успевает.
Потому что во втором (хронологически) романе цикла Дэвид Кипеш внезапно превращается в женскую грудь.
В правую женскую грудь, если уж говорить точно.
«Я — женская грудь. Одна грудь, непарная. Превращение, неоднократно и противоречиво объясненное мне как «мощный выброс гормонов», «эндокринная катастрофа» и «гермафродитный взрыв хромосом», произошло с моим телом в период с полуночи до четырех утра 18 марта 1971 года, в результате чего я стал молочной железой, отделенной от моего (и любого другого) человеческого тела, стал молочной железой, какая, как вы, несомненно, подумали, могла бы появиться разве что на одном из сновидческих полотен Сальватора Дали. Мне говорят, что в настоящее время я представляю собой организм, имеющий форму мяча для игры в регби или дирижабля; как утверждают, губчатой консистенции; весящий однако же шестьдесят два килограмма (в моей прошлой жизни я весил шестьдесят пять) и в высоту по-прежнему насчитывающий где-то метр восемьдесят. /…/
Своим нынешним весом я в основном обязан жировой массе. На одном конце я скруглен, как арбуз, тогда как на другом заканчиваюсь торчащим сантиметров на пятнадцать цилиндрической формы соском, в самом кончике которого насчитываются семнадцать отверстий, и каждое из них примерно вдвое уже отверстия мужского мочеточника. /…/
Кожа у меня гладкая и «свежая», и, как мне объясняют, я по-прежнему «европейского типа». Мой сосок ярко-розов. Последнее обстоятельство отчасти даже странно, потому что в моей предыдущей инкарнации я был ярко выраженным смуглым брюнетом. Так, по меньшей мере, говорит мой эндокринолог, который и сделал соответствующее наблюдение, тогда как мне самому кажутся куда более странными несколько иные аспекты моего превращения, но ведь в конце концов не я здесь работаю эндокринологом. Шутка, конечно, горькая, но всё равно это шутка, — и, должно быть, ее восприняли как признак того, что я постепенно осваиваюсь в новой для себя ситуации.
Мой сосок ярко-розов — точно таково же было пятно, обнаруженное мною в основании пениса перед тем, как я ступил под душ тою ночью, когда всё и произошло. Вместе с тем отверстия, имеющиеся в кончике соска, снабжают меня чем-то отдаленно напоминающим рот и уши, — по меньшей мере я имею благодаря этому возможность формулировать и выражать свои мысли и (пусть и еле-еле) слышать всё, что происходит вокруг, — поначалу я предположил даже, что в сосок превратилась моя голова. Гипотезы, выдвигаемые врачами (по крайней мере те из них, что выдвинуты в самый последний месяц), звучат, однако же, по-другому. Не имея, сказал бы я, достаточных оснований к тому, чтобы предпочесть нынешнюю версию любой другой, врачи утверждают, будто сморщенная и несколько загрубевшая кожа соска (которая, согласен, обладает исключительной чувствительностью к прикосновениям, чувствительностью даже большею, чем человеческие губы) сформирована из головки члена. А морщинистая и тоже розоватая ареола, которой окружен сосок и которая обладает мышечной системой, напрягающей сосок, когда я прихожу в состояние возбуждения, восходит, полагают доктора, к стволу члена и образовалась (а вот с этим согласны далеко не все) в результате вулканического извержения слизистой «маммогенной» жидкости. Два длинных тонких рыжеватых волоска растут из небольшого бугорка на самом краю розоватой ареолы…»
На протяжении всего романа Дэвид Кипеш пытается осознать, что же (и почему) с ним стряслось. И в какой-то миг приходит к выводу: злую шутку сыграло с ним чрезмерное увлечение Гоголем!
Ну и Кафкой, понятно, — куда уж без «Превращения», но в первую очередь Гоголем. «Носом»! Майор Ковалев превратился в нос, а профессор Кипеш — в женскую грудь.
Да, а что же такое этот пресловутый гоголевский нос?
Вернее, конечно, «Нос»?
«Это знал самый страшный из русских писателей — Гоголь. Что значит «Вий»? Это — «х…й»; но он в земле, из земли вылезает, и на нем земля: образ поглощения русского человека кошмарной, не дающей родиться матерью».
Так пишет в журнале «Русская ж…» американский же исследователь Борис Парамонов.
Парамонов, понятно, по своему обыкновению, бредит; но то, что кажется бредом применительно к «Вию», звучит далеко не столь бредово применительно к «Носу» — и мнение такое высказывает далеко не один Парамонов.
Дэвид Кипеш доходит в своих размышлениях до той же черты: страшное насекомое (непонятно какое) у Кафки, нос (понятно, что это на самом деле) у Гоголя, женская грудь — у меня!
Каждому, сказал бы еще один русский классик, по грехам его!
Кафка мерзок самому себе — отсюда и насекомое; майор Ковалев — властолюбец, ему хочется мериться гм-м… носами чуть ли не с самим государем императором; профессор Кипеш — сладострастник с выраженной фиксацией на женской груди — отсюда и чудовищная метаморфоза.
А в остальном он точно такой же человек, как любой из нас…
Если, конечно, все мы вышли из еврейских буржуазных семей, иммигрировавших в штат Нью-Джерси…
Я не собираюсь ни пересказывать маленький роман Рота, ни интерпретировать его — сами, если пожелаете, прочтете; осенью он выходит в однотомнике «романов Дэвида Кипеша».
Однако по следам гоголевских торжеств я хочу привлечь внимание к третьему — всего-навсего третьему произведению новейшей всемирной литературы (включая сам «Нос»), написанному с такой невероятной смелостью и завораживающей убедительностью на столь фантастическом материале.
Не знаю, получит ли Филип Рот Нобелевскую премию (а он уже несколько лет подряд числится чуть ли не главным фаворитом), но если это все-таки произойдет, то когда же, как не во Всемирный год Гоголя?!
