Когда мне внушают, что академик Сахаров научил людей искусству быть свободными, генсек Горбачёв эту свободу даровал, а президент Ельцин узаконил, я, извините, злорадно ухмыляюсь, сплёвываю. Человеку, который в шесть лет самостоятельно осмыслил разницу между питсбургскими пингвинами и московскими армейцами, втюхать подобную дешёвку не удастся.
Одна песенка Аллы Пугачёвой волнует меня по-прежнему по-настоящему:
Три счастливых дня
Было у меня,
Было у меня
С тобой.
День первый: прикупаю в магазине «Фаланстер» книжку Фредерика Дж. Тёрнера «Фронтир в американской истории» (М.: Весь Мир, 2009), спускаюсь с книжкою в метро. Как следствие, забываю обо всём, забываю даже название нужной мне станции.
День второй: обложившись географическими картами, вооружившись закладками и ядовито-жёлтым маркером, читаю означенную книжку 10 часов подряд. Не сдаюсь ни голоду, ни друзьям, ни подругам; не ведусь ни на какие провокации, отказываюсь от самого сладкого.
День третий: ориентируясь на пометки ядовитого цвета, проглатываю Тёрнера ещё раз. Квалифицирую книжку как одно из самых счастливых событий своей жизни.
Фредерик Дж. Тёрнер — старинный американский историк. В конце XIX столетия ввёл в научный обиход термин фронтир, этим и интересен. Фронтир — граница, но не простая, а смыслообразующая.
«Фронтир представляет собой внешний край волны — место контакта дикости и цивилизации. Дикая местность подчиняет себе колониста. Он приходит туда европейцем. Но дикая местность выводит колониста из железнодорожного вагона и сажает его в каноэ из берёзовой коры. Она срывает с него цивилизованную одежду и облачает в охотничью куртку и мокасины. Шаг за шагом он преобразует дикую местность, но то, что возникает в результате, — это не старая Европа. Так же глубоко, как идеал индивидуализма, в уме пионера был утверждён идеал демократии. Пионер страстно ненавидел аристократию, монополию и особые привилегии; он верил в простоту, экономику и народовластие».
Тёрнер рассказывает о самом, на мой вкус, красивом сюжете мировой истории — рождении новых высоких смыслов из духа свободной первобытной жизни. В России принято сверяться с чужими книжками, принято заискивающе глядеть в рот иностранным грамотеям, принято списывать домашние задания и после выдавать чужие решения за свои. Тут — иное:
«Для первого поселенца школой становился его собственный опыт».
(Постоянный читатель помнит: я намеревался основать новый формат. Пока не выходит: откуда возьмутся новые форматы в старой-престарой стране?! В стране, которая этой ветхостью и этой дряхлостью кичится.)
Тёрнер показывает, как первоначально на атлантическое побережье Америки высадились все те же спесивые европейские аристократы с деревянными мозгами, однако по мере движения фронтира в западном направлении происходило обыкновенное чудо:
«Разобщение жителя Запада с побережьем сделало его независимым от европейских прецедентов и сил. Он мало считался с лучшим опытом Старого Света и не ценил его. У западного поселенца не было идеала философской, эклектичной нации, которая должна продвигать цивилизацию «путём сношений с иностранцами и знакомства с их точкой зрения и готовности к принятию всего, что есть лучшего и наиболее подходящего в их идеях, манерах и привычках». Вступление старого общества на свободные земли означало для него возможности нового типа демократии и новых популярных идей».
Прошу считать (неуверенно зачёркнуто: «меня коммунистом») тысячи моих текстов прошлых лет всего-навсего комментарием к томику Фредерика Дж. Тёрнера.
Сейчас я научу вас (размашисто зачёркнуто: «родину любить») демократии!
(Мы
демократию
учили не по Гегелю.
Бряцанием боёв
она врывалась в стих,
когда
под пулями
от нас индейцы бегали,
как мы
когда-то
бегали от них.)
Вынужден рассказать правду о том, как меня перевербовали. В первые сознательные годы я страстно увлекался хоккеем, а болел за московские команды, так как доверчивому пареньку разъяснили, что в Туле хоккея нет, зато Москва рядом, на Красной площади всего круглей земля и тому подобное. Я выбрал и приблизил к сердцу загадочное словечко «ЦСКА», а основным раздражителем был почему-то челябинский «Трактор» (да простит Дмитрий Бавильский моё детское недомыслие!).
Где этот самый че-ля-бин-ск? Кто там живёт и, главное, зачем? Вероятнее всего, недобрые гномы с целью подрыва обороноспособности.
Подобное душевное нездоровье имело место до шестилетнего возраста. Переломный эпизод всей моей жизни — многократно обсосанный визит советской ледовой дружины в Канаду и США. Моя версия, впрочем, радикально отличается от здешней общепризнанной.
Вратарь Владислав Третьяк, который стал знатным функционером и на лице которого поселилась теперь пугающая функционерская гримаска, любит рассказывать, как он и его товарищи поставили Америку на колени. Что же произошло на самом деле?
Питсбург Пингвинз, Бостон Брюинз, Филадельфия Флайерс,
Квебек Нордикс, Нью-Йорк Рейнджерс, Буффало Сейбрз,
Чикаго Блэк Хоукс, Эдмонтон Ойлерс, Вашингтон Кэпителз,
Миннесота Норд Старз,
Детройт Ред Уингз
и Лос-Анджелес Кингз!
О, эти загадочные названия, звучавшие как музыка. О, эти команды, которые трудно было сосчитать.
Давно не интересуюсь хоккеем, однако до сих пор помню не только списочный состав НХЛ, но даже наименования всех клубов из распавшейся впоследствии Всемирной хоккейной ассоциации (ВХА).
Малолетнего меня не удивило то обстоятельство, что лучшие советские хоккеисты играли с так называемыми профессионалами на равных. В первой серии, как и во всех последующих, поражало другое. Советский Союз отправлял за океан либо сборную, либо ЦСКА, который был, по существу, сборной страны. Но даже идеальный ЦСКА усиливали ключевыми игроками других клубов: Балдерисом из Риги, Якушевым из «Спартака», Мальцевым из «Динамо». Всё-таки стеснялись сталкивать сборную страны со всего-навсего клубами, оттого мухлевали.
Так вот, нашим лучшим из лучших, нашим натасканным на самого крупного зверя парням практически в каждом заокеанском городке — в каждом канадском Урюпинске и в каждой американской Зажопинке — давали сдачи! Это было невероятно, от этого кружилась голова.
Поначалу я ничего не понимал. Ведь все отечественные достоинства культивировались на маленьком пятачке, в очень маленькой коробочке.
Кремль, Садовое кольцо, Новодевичье кладбище.
Прибалтийский Балдерис — экзотика, случайность, исключение из правил; но уже в Туле и Челябинске, во Владивостоке и Твери — ни на что не годные гномы, ничего и никого живого. Напротив, в каждом малозаметном американском городке непременно удавалось собрать четыре пятёрки полевых игроков, игравших с нашими ледовыми монстрами на равных!
Ещё больше удивляло то обстоятельство, что американцы и канадцы не показушничали, не парились по поводу поражений, не перетаскивали игроков из команды в команду, не делали из дежурных хоккейных матчей событие общенационального масштаба.
Конечно, эти хоккейные баталии стали для меня идеальной школой демократии. Ещё не ходил в школу, но уже знал, что живая жизнь не есть трубы и фанфары, что «гордость» — если не грех, то бессмыслица. Осознал, что свободный человек способен на многое, да практически на всё. Однако, как справедливо сказано у Фр. Дж. Тёрнера, «никогда больше не появится такого подарка — свободных земель».
Впрочем, сколько же земель одолели-присоединили наши героические Ермаки Тимофеевичи? Национальных идей не прибавилось, а территории, похоже, тяготят. Дело, выходит, не в одних только «свободных землях», но в психологической установке.
Когда мне внушают, что академик Сахаров научил людей искусству быть свободными, генсек Горбачёв эту свободу даровал, а президент Ельцин узаконил, я, извините, злорадно ухмыляюсь, сплёвываю. Человеку, который в шесть лет самостоятельно осмыслил разницу между «питсбургскими пингвинами» и московскими армейцами, втюхать подобную дешёвку не удастся. Всегда было очевидно, что перестройка приведёт к показухе и бахвальству нового уровня.
Кстати, аналогичная история повторялась и на баскетбольных площадках. Помнится, собрали сборную со всего Советского Союза, призвали даже Сабониса из Литвы и Белостенного с Украины, поехали по американским университетам. И в каждом (!) университетском кампусе находилось полтора десятка студентов, которые лениво разделывали хвалёных советских профессионалов под орех.
Как раз в это судьбоносное время прогремела песня Добрынина — Дербенёва со следующим текстом:
Прощай! Уже вдали встаёт заря.
И день приходит в города.
Первым исполнителем был ансамбль «Лейся, песня», базировавшийся в Тульской филармонии и регулярно дававший концерты в манящей близости от моего дома. Когда Игорь Иванов или Владислав Андрианов звонко выдавали вышеприведённые слова, меня охватывал мистический трепет. Мысленно я писал пресловутые «города» с большой буквы, только с большой.
Города, где живут сильные и свободные люди.
До сих пор помню свой многомесячный нечеловеческий восторг. Наверное, самое сильное поэтическое впечатление моей жизни.
Как заворожённый повторял про себя скороговорку «филадельфия-бостон-питсбург-нью-йорк-колорадо», мечтая, что ещё на моём веку такими же смыслопорождающими Городами станут Тула с Челябинском.
Скорее всего, не дождусь. Думаю, не дождутся даже мои правнуки. В рождественский вечерок Первый канал показал фильм Павла Лунгина «Царь». Включаюсь с опозданием. Гляжу — громадный медведь неубедительно выпускает кишки провинившемуся боярину, царь и челядь при этом улюлюкают. Высокие, высокие отношения!
Быть может, тут санкционированный сверху намёк, что «Единая Россия» не даст спуску вороватым чиновникам? Скорее всего, бессмысленная архаика, от растерянности.
Прощай. Всё очевиднее закат.
И ночь приходит в города.
В комплекте с книгой Тёрнера продавал бы эпохальное кино Джона Форда «The Searchers» («Искатели»). И тому читателю, который рискнёт пролистать Тёрнера, я настоятельно эту картину рекомендую. Ведь отчётная книга — предпоследняя, правда, зато «The Searchers» — последняя.
Действие происходит как раз на фронтире. Коварные индейцы угоняют в рабство белых девушек, пионеры отправляются на поиски. Проходят недели, месяцы и годы, выпадают-тают снега, седеют волосы, погибают товарищи. Никакого результата.
Всем давно ясно, что девушки мертвы, в лучшем случае перепорчены. Что индейцы поимели их во все возможные места. Что никакой радости вероятная встреча не принесёт. Все эти догадки написаны на лице Джона Уэйна. Однако поверх догадок и поверх скорби прописана решимость идти до конца. Решимость, казалось бы, чреватая абсурдом.
В новогодние каникулы два раза от начала до конца пересмотрел картину Зорина — Козакова «Покровские ворота». Оторваться от восхитительного зрелища, по-моему, невозможно. Кроме прочего, фильм предъявляет разницу между Россией и Америкой. Припомните, как интеллигентный Хоботов интересуется у простака Саввы: «Но тебе-то, тебе какая радость в том, что я буду жить с вами?!» Дошедший до Берлина Савва невозмутимо парирует: «Живут не для радости, а для совести».
Савва и жалок, и смешон. В этом месте, как и во многих других, сползаю с дивана от хохота.
В этом и только в этом месте мрачнею от глубокой сердечной тоски.
Я просекаю намерения уважаемых и невероятно талантливых авторов. Конечно, тем самым они выступают против ложного пафоса и лицемерия. Конечно.
Однако в глубине их сознания мерцают и цинизм, и пораженчество, спровоцированные самодержавной центральной властью, вечно меняющей у нас социальные маски, но не сущность; готовой в любую секунду бросить неугодного на расправу опричникам или медведям. Авторский рецепт выживания — неприличная смесь смирения с хитрецой.
Ровно противоположным — мужским — образом ведут себя американцы. Протагонист «Искателей» знает, что никакой радости в результате не будет. Наплевать! Всё равно он пойдёт до конца. Отыщет похищенную девушку лишь для того, чтобы убедиться: она действительно стала наложницей индейского вождя, забыла родной язык, родные лица и повадки.
Женщина здесь предельно пластична, мужчина до абсурда несгибаем.
Его дети и внуки будут, подобно танкам, теряя силы и скальпы, ползти на Запад, отвоёвывая у дикой природы новые земли, продуцируя новые образы и смыслы.
В России невозможно представить сюжет, подобный этому. Кое-что подобное мерцало у нас в раннесоветское время, да и то лишь потому, что тогдашний Советский Союз осознанно и неосознанно подражал американским пионерам, что вызывало закономерную ненависть кулаков, подкулачников и тому подобных архаистов:
Пионеры юные,
Головы чугунные.
Сами оловянные,
Черти окаянные.
В России нет актёров, которые могли бы сыграть то, что в большей степени глазами, в меньшей степени через пластику транслирует Джон Уэйн. Россия — великая, прекрасная и могучая. Одна беда — в России очень неуютно мужчинам, которые хоть сколько-нибудь осознают, скажем так, мужскую задачу.
Наши люди, которые ругаются на Америку или даже этой Америкой восхищаются, как правило, не понимают, с чем имеют дело. Не понимают, до какой степени Америка — Новый Свет и Новый Человек. В этом отношении книга Тёрнера прочищает мозги:
«Всё, что видел иностранец на раннем американском Западе, были только унылые пустыни, населённые немногочисленными колонистами, страдающими от малярии, и дикарями. В городах не было ничего, кроме бревенчатых хижин и игорных притонов. Но мечта жителя фронтира оказалась пророческой. Несмотря на свою грубую и вульгарную натуру, этот ранний обитатель Запада был к тому же идеалистом. Он был мечтателем, и ему являлись видения».
Меня всегда восхищала основанная на идеализме американская серьёзность. Откуда, положим, возник так называемый спагетти-вестерн? Левые итальянские мастера искусств хотели таким образом засмеять великую американскую мечту и нанести удар по американскому империализму. Талантливый Серджо Леоне сознательно доводил аутентичную вестерн-эстетику до абсурда.
Как ответили американцы? Ответили самым гениальным образом: отказались смеяться. Американцы аккуратно положили жанр спагетти-вестерн в свою жанровую копилку. «И так тоже можно», — постановили они, даже не поморщившись. Наоборот, принялись эксплуатировать находки итальяшек в собственных интересах: в кино и литературе.
И наоборот, что означает крестовый поход юмористов, который Россия в последние годы претерпевает? Ответ очевиден. В телепередаче «Гордон Кихот» его публично озвучил философ Олег Аронсон: потребностью в наслоении одной хохмы на другую, стремлением строить речь механически, в бешеном темпе подклеивая скетч к скетчу, маскируется страх кастрации. Разговор шёл о шоумене Иване Урганте, но, думаю, необходимо обобщить, экстраполировав на всю отечественную социокультурку (впервые этот стиль и, соответственно, этот страх обнаружили себя ещё в скороговорках Михаила Жванецкого).
Отсылаю читателя к своей недавней колонке, где мимоходом анализировался телефильм о Византии; фильм, в котором слово «кастрация» было едва ли не самым ходовым. Что называется, у матросов нет вопросов; всё сходится.
В минувшем году я внезапно пересёк границу родины, на несколько дней оказался как раз в США. До этого момента не ездил никуда дальше Петербурга и Одессы советского образца. Естественно, по прибытии обратно десятки знакомых людей набросились на меня с вопросом: что более всего впечатлило?
Более всего впечатлили адекватные американские женщины.
На улицах и в университетских коридорах я с изумлением наблюдал за скромно одетыми девушками (ну просто взгляд до сих пор автоматически выхватывает именно молоденьких; хотя они-то на меня уже не обращают внимания, но так, кстати, удобнее присматриваться, наблюдать).
Итак, эти самые девушки наряжены как бы даже бедновато, общаются внимательно, доброжелательно и неагрессивно. Совершенно иная картина в России. Даже в Туле, не говоря о Москве или Питере, по улицам, магазинам и учебным заведениям передвигаются разодето-разукрашенные охотницы. Их внешний вид, их шмотки, перстни, серьги, раскраска и манеры сигнализируют как о претензиях на статус, так и о недвусмысленных намерениях. Беспрецедентное бабье царство остроумно смоделировано эстрадной группой «Фабрика»:
А тому ли я дала
Обещание любить?
Когда бы отечественная культурная политика была чуть более адекватной, государственные премии вручались бы не убого-простоватым «Смешарикам», но по-настоящему сильным и проницательным проектам вроде «Фабрики» Игоря Матвиенко или сериала «Счастливы вместе» с канала ТНТ.
Все новогодние каникулы не уставал восхищаться, насколько же талантливо удалось тээнтэшникам адаптировать американский первоисточник. В тему колонки будет стратегия поведения Даши Букиной. Это рыжее чудовище неизменно требует от Гены постельных забав и удовольствий. Вместе с тем Даша не устаёт рассказывать подружкам и даже случайным знакомым, что «Гены хватает ровно на одну минуту». Более того, Даша настаивает, что ей приходится регулярно имитировать оргазм. Этого — доминантного — мотива в американском варианте, насколько я помню, не было.
Здесь очень хорошо схвачен абсурд нашей нынешней ситуации. Даша агрессивно тащит мужа в постель лишь для того, чтобы разыграть там некий сладострастный спектакль. Учитывая то обстоятельство, что мужик Гена в близости с ней давно не заинтересован и через минуту засыпает, мы имеем в лице Даши и фантазирующего соблазнителя, и фантазирующую самку, и, наконец, единственного благодарного зрителя.
Когда в стране начинается очередная жизнерадостная кампания, когда я слышу слова «нанотехнологии», «Олимпиада», «поднимаемся с колен», «бросаем пить», «идём в церковь» или даже «идём в рай», перед моим внутренним взором появляется гениальная рыжая бестия, вдохновляющая себя на самые смелые фантазии и, что самое удивительное, на эмоциональном уровне эти фантазии реализующая.
В заключение предлагаю многократно проверенный на людях психологический тест. Итак, люди делятся на три категории:
— те, кому до Америки нет никакого дела;
— те, кто Америку любит или хотя бы уважает;
— те, кто активно Америку не любит.
Недавно доказано: тот, кто активно Америку не любит, либо раб, либо барин, либо придурок.
Первые и вторые спасутся.
Самоопределитесь.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
