До конца Зальцбургского фестиваля ещё две недели, но его главное событие, вероятно, уже можно назвать: речь о новой постановке сочинения Луиджи Ноно «Под жарким солнцем любви».
Она украшает оперную программу, хотя на оперу не слишком похожа; авторскому определению «сценическая акция» постановщики следуют честно.
Результат напоминает скорее театрализованное исполнение оратории, где в равной степени важны музыка, видео и происходящее на сцене.
В спектакле режиссёра Кэти Митчелл они соединились настолько органично, что более адекватное воплощение сочинения Ноно трудно себе представить.
Четырежды «Жаркое солнце»
В отличие от других оперных премьер зальцбургского лета, играющихся от шести до девяти раз, «Жаркое солнце» исполняется лишь четырежды: спектакль выстроен столь замысловато, что каждый его показ — настоящий подвиг.
Вероятно, иначе не имело смысла браться за сочинение Ноно: не столько оперу, сколько масштабный коллаж из народных песен, текстов Брехта, Ленина, Горького, Маркса, Фиделя Кастро, Артюра Рембо и других авторов.
Здесь воедино слиты события Парижской коммуны, русской революции 1905 года, боливийской борьбы Че Гевары, а среди героев встречаются даже горьковские Ниловна и её сын Павел Власов. Ниловна — одна из центральных фигур спектакля, посвящённого судьбе женщин в эпоху революций.
Тут можно услышать, даже как поют хором Антонио Грамши, Георгий Димитров и Фидель Кастро. Среди композиторов второй половины ХХ века сочинить это, вероятно, мог только Луиджи Ноно — убеждённый антифашист и коммунист, член компартии Италии с 1952 года и позже член ЦК.
В своём творчестве Ноно старался связать, казалось бы, несоединимое: додекафонию, в течение долгих лет неприемлемую для советского музыкознания, с коммунистической идеологией.
Первое его зрелое сочинение — кантата «Прерванная песнь» на тексты писем узников концлагерей; позже были «Испания в сердце», «На мосту Хиросимы», «Помни, что сделали с тобой в Освенциме», «Освещённая фабрика».
Ноно устраивал профсоюзные дебаты среди итальянских рабочих, регулярно посещал страны соцлагеря — и в то же время оставался композитором отнюдь не социалистическим.
«Под жарким солнцем любви» — в Советском Союзе эта музыка прозвучать бы не могла, хотя Ноно и мечтал о постановке в Театре на Таганке; впрочем, ему всё же удалось пригласить Юрия Любимова для работы над премьерой в Ла Скала.
С тех пор «Жаркое солнце» ставилось считанные разы, и нынешний спектакль — важнейшая веха в истории сочинения. Он идёт в Фельзенрайтшуле — бывшей школе верховой езды, ныне одной из главных зальцбургских площадок: даже Большой зал фестивального дворца с его огромной сценой для этой постановки мал.
Музыкальная составляющая. Сценография
На переднем плане, почти на одном уровне со сценой — оркестр, который не стали прятать в яму: он такой же герой «акции», как и те, кто на сцене. Следует отметить великолепную игру «Венских филармоников», нечасто имеющих дело с подобной музыкой.
Дирижёр Инго Метцмахер, признанный специалист по репертуару последнего столетия, рассказывает, что перед началом работы спросил оркестрантов, не хотят ли те отказаться от Ноно, однако венцы взялись за работу с большим энтузиазмом.
Особый энтузиазм у самого Метцмахера вызывает дополнительная группа ударных, помещённая на балкон слева от сцены; справа — ещё одна, поменьше.
При необходимости Метцмахер был бы счастлив дать «Жаркое солнце» и в концертном исполнении, хотя слушать это сочинение не видя имеет меньше смысла, чем в случае с любой обычной оперой.
Здесь нет развивающегося сюжета, нет постоянных героев, а за поющими не закреплена ни одна из ролей — их беззвучно играют другие.
В правой части сцены находятся хор и солисты, каждый из которых может петь от лица самых разных персонажей; над ними — огромный экран.
Слева пять комнат, где обитают героини спектакля: в первом акте это персонажи исторические — Таня Бунке, боевая подруга Че Гевары, и Луиза Мишель, легенда Парижской коммуны.
Во втором — вымышленные: Ниловна из горьковского романа «Мать», проститутка Деола и безымянная беременная, чьи муж и сын — участники забастовки на фабрике «Фиат».
Однако какого бы то ни было активного действия в этих комнатах нет: женщины неторопливо стирают, пьют чай, смотрят фотографии, готовят, читают письма.
Об их политической активности нам напоминают лишь изредка — например, когда Луиза Мишель достаёт из тайника в полу пистолет, а Ниловна прячет тираж нелегальной газеты «Гудок».
Действия и действительность
Куда более оживлённая обстановка не внутри комнат, а снаружи, где носится команда видеооператоров; зачастую их видно из зала лучше, нежели самих героинь.
Даже зная об этом фокусе заранее, не сразу понимаешь, что изображение на экране синхронно передаётся именно с их камер, а не подготовлено заранее (главный оператор — Лео Уорнер).
Экран специально сделан неровным, шероховатым; благодаря этому и другим эффектам то, что снимается здесь и сейчас, на выходе напоминает очень старое кино, с блёклыми цветами, царапинами и помехами.
Буквально каждый кадр — произведение искусства: будь то Ниловна с самоваром на фоне заснеженного окна, Таня Бунке за пишущей машинкой или стирающая бельё итальянка.
Сама по себе музыка Ноно в течение почти двухчасового спектакля может утомить, но благодаря видеоряду этого не происходит.
Другое дело, что он, как и спектакль в целом, посвящён исключительно женским образам; политическое содержание на втором, если не на последнем, месте.
Не сходящий с места хор иногда превращается на несколько секунд в бунтующую толпу, но революционных масс, как в прежних постановках «Жаркого солнца», на сцене нет и не предполагается.
Неизвестно, как сам Луиджи Ноно отнёсся бы к тому, что его антибуржуазное сочинение поставлено на одном из самых дорогих фестивалей мира, как и к тому, что от конструкции «судьбы женщин в эпоху революций» осталась лишь первая часть.
Однако сейчас Зальцбург, возможно, единственное место, где осуществим столь трудоёмкий проект. Результатом стала постановка хоть и аполитичная, но необыкновенно цельная и убедительная.
Спектакль «Под жарким солнцем любви» не похож ни на один из тех, что шли за последние годы в Зальцбурге.
Впрочем, одну из недавних фестивальных акций он всё же напоминает: четыре года назад здесь показывали немой фильм 1929 года «Новый Вавилон», где события Парижской коммуны иллюстрировала музыка Шостаковича в живом исполнении.
Тогда оркестр аккомпанировал готовому фильму; теперь и фильм, и его сценическое и музыкальное сопровождение рождаются на наших глазах.
Тем выше вероятность возникновения любого рода неожиданностей — вроде той, что одновременно с последним аккордом спектакля, уходящим в тишину, в церкви неподалёку зазвонят колокола.
Как будто бы случайность, но именно такие совпадения ценнее всего и в искусстве, и в жизни.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
