Едва коммунисты ослабили в перестройку идеологическую хватку, начался разгул эклектики, который привёл к чудовищной идейно-смысловой неопрятности нашего времени.
Мы решили возобновить публичные диалоги двух обозревателей нашего отдела культуры, тем более что публика, справедливо настроенная на ежемесячную порционность, спрашивает: «А где же мясо?»
Сидите и не двигайтесь. Сейчас принесут. Дымящееся. С кровавым подбоем.
Бавильский: Игорь, как правильнее понимать «минимализм»? Как самоограничение и самоукорот, который, по мнению Солженицына, должен явиться методом спасения нации (а мы от себя добавим, что и отдельного человека), или же как некоторое замедление, позволяющее отчётливее вглядываться в полутона и оттенки, коими жизни наши неимоверно богаты?
Манцов: Меня убивает БЕССМЫСЛЕННОЕ и БЕЗОТВЕТСТВЕННОЕ ГРОМАДЬЁ, которое вечно практикуется в России, хочется сказать: да делайте же МАЛОЕ!
Плюс Вс. Некрасов, Филип Гласс и Найман меня всегда волновали.
Или мой любимый Аркадий Бартов.
Даже и «Бубен, барабан» минимализм.
Джармуш и Аки Каурисмяки.
Пригов и концептуализм.
Минимализм чувств и страстей.
Соответственно, ставка на ритм и вибрации одной и той же МЫСЛЕФОРМЫ…
И т.д. и т.п.
Для начала умышленно понабросал тут банальностей, авось не поскользнёмся.
Ну и те два вектора, что вы обозначили, тоже рассмотрим в качестве НАПРАВЛЕНИЙ движения. Поддерживаете?
Бавильский: Вы перечислили совершенно разные события и явления, честно говоря, мне не очень понятно, что общего, скажем, у Пригова и Наймана. Восприятие, оно же внутри вас, вот и объясните.
Манцов: Найман, конечно же Майкл, а не Анатолий, про Анатолия ничего толком не знаю, да и зачем?
До пресловутой «нации» мне совсем никакого дела нет. Это к вопросу о «самоукороте» пресловутого же Солженицына.
Моя старенькая мама решила на последние деньги поставить в спальне пластиковое окно. Некая фирма взяла деньги, но не шла и не шла, доводя маму до исступления. Наконец недели через три привезли окно из так называемой Москвы, пришли уроды и неправильно собрали-поставили, доведя маму едва ли не до инфаркта.
Потом она ещё две недели пыталась добиться от фирмы, чтобы переделали. Явились два дюжих молодца, одинаковых с лица, заявили, что их предшественники сработали уж-жасно и что нужно же переделывать, но исчезли ещё недели на полторы, да так, что их не мог найти даже собственный начальник.
Мама в отчаянных слезах объявила начальнику фирмачей, что отправится завтра в приёмную к Путину, имея в виду общественную приёмную В.В. Путина и «Единой России», которая на соседней с нею тульской улице. Так вот, неожиданно это, и только это, возымело действие: наутро молодцы пришли и всё исправили!
Убирая с подоконника бумаги, наткнулся на пожелтевшую выписку из Лидии Гинзбург: «Воспроизведение трёхмерного мира, кажется, исчерпало себя в великих литературных системах XIX века. После Толстого стремиться к материальной протяжённости романа — бесцельно».
Итак, Пригов с Найманом как-то связаны, это ясно, но вот как — мне придётся разобраться.
Даже банальное окно проклятые новорусские фирмачи осилили лишь после того, как мама произнесла сакральное имя нашего почти что «царя». А без этого имени, уверен, ничего переделывать бы не стали.
Говнюки.
На что рассчитывал зачем-то упомянутый вами Солженицын и ему подобные, когда бомбили СССР и прогнозировали счастливую прогрессивную свободу без коммунистов, никогда не понимал, никогда.
Россия кичится духовностью, а на деле ничем, кроме материальной протяжённости романов и территорий, не оперирует. Думаю, уже опротивевшая многим трезвым поэтика нанотехнологичности — это ихний жест отчаяния и это ихний порыв, хе-хе, к спиритуальности.
Дима?!
Бавильский: У нас с вами, Игорь, уже давно и стихийно установился драматургический расклад, который выглядит избыточно нарочитым, киношным (но мы-то с вами знаем, что случился он спонтанно — ещё в самом первом нашем диалоге): наш спор — разговор интроверта и экстраверта. Прямо как специально.
Вот и на этот раз у вас окно в «Единую Россию» (само по себе символично, что в качестве метафоры своей реплики вы выбрали именно «окно»), «царь» и прочие прелести коммунального хозяйства. Тогда как мне хочется отмотать плёнку уже на первой фразе про окно. Там, где про старенькую маму и про последние деньги.
Уехав из Чердачинска, я выказал себя как не очень хороший сын. Но даже я знаю, что важней всего — самочувствие престарелого человека, ради которого (и человека, и его самочувствия) нужно беречься искушений и всевозможных увлекалочек. Тем более если речь идёт о «последних деньгах», значительно повышающих нервозность любого действия.
Раньше я говорил вам: «Ты царь, живи один», теперь скажу: «Не хоти окна, смотри не вовне, но внутрь». Не желать — какое счастье, как это важно — соответствовать логике текущего момента, не хотеть больше того, что у тебя есть, а исходить из того, что уже имеется.
Мне в конце прошлого года подруга подарила ташеновский календарь с 365 картинами Моне. По репродукции на каждый день. Каждый день, просыпаясь, я отрываю очередной лист календаря и проживаю день, глядя на очередной шедевр импрессионизма, а перед сном пытаюсь описать его в своём блоге.
Мне необходимо такое замедление, вызванное, во-первых, бешеным ритмом московской жизни, а во-вторых, тем, что я уже имею календарь, мне не надо дёргаться, чтобы разыскивать очередную картину Моне, нестись в музей, переживать из-за каких-то извне привнесённых моментов, которые, как мне кажется, следует свести к минимуму.
Хотя пластиковое окно и мне необходимо. Между прочим. Особенно после августовской дымовучки и в самом начале долгой ветреной московской зимы. Но как только я представлю, с каким количеством геморроя будет связана установка этого окна, я откладываю это действие до лучших времён. Хотел написать «и вам того желаю», но, вероятно, это будет неправильная фраза — каждый сам решает, что ему делать, а что не делать.
Манцов: Просто вам почему-то нравится называть себя интровертом!
На самом деле предложенная вами оппозиция не кажется мне существующей. И я никакой не экстраверт, хотя иногда терпел этот ярлычок.
С окном действительно вышло хорошо. Но лишь в том смысле, что мы же ведём публичный диалог и посему должны смотреть наружу.
С реальным же окном и вправду не связывайтесь: российский капитализм уже дозрел до беспредметной болтовни о «нанотехнологиях», но всё ещё, бедняжка, не породил самодостаточных ремесленников в количестве. Не говоря уже о «художниках». Борис Акунин да Игорь Матвиенко — этим список достойных уважения буржуазных мастеров искусств ограничивается.
Я, кстати, недавно снова был в трудной Москве и выпросил у главреда «Нового мира» его вторую, минималистскую по сути, поэтическую книжечку. Так вот, он очень правильно её подписал: «Игорю от Андрея».
Глядите, я не экстраверт, не кинокритик и даже не колумнист. Вот и вы, Дима, стирайте-ка так называемую личную историю!
Минимализм — это значит при всяком удобном случае начинать всё заново, сначала, с нуля. В крайнем случае с имени. «Игорь» — всё, что осталось от меня вчерашнего, то бишь летнего.
Верите?!
Бавильский: Конечно, верю. У вас презумпция. Римское право ещё работает. Кроме того, если бы я вам не доверял, то не стал бы диалоги разводить, личные или же публичные. Публичные, кстати, тем более. Хотя не очень понятно, почему это в публичном диалоге мы должны смотреть наружу. Мы ничего не должны, кроме того, что сами на себя взваливаем добровольно. Например, обязательство быть собой. Что выросло, то выросло, Игорь.
Начинать с нуля — красивая метафора, но я, блин, не знаю, как это осуществляется в практическом мире. Что ли, как те самые японские художники, менять на разных жизненных этапах фамилию и имя, стиль письма и место проживания? Не знаю, не знаю, этого нам не можно. Мне-то кажется, наоборот, следует накапливать жир, насыпать свой остров, постепенно дрейфуя в сторону. В сторону самости. Оставаясь собой, но постоянно внутренне меняясь, обновляясь. Или хотя бы не стоять на месте — уже достойная, достаточная задача.
Вот женщины, странные и загадочные существа… Я давно задумался — как же они меняются, и внешне, и, главное, внутренне, когда выходят замуж. А не потому ли, что меняют фамилию? Или, вот, например, у моей любимой тётки, между прочим, два имени — по паспорту она Лиза, а дома мы зовём её Лида, я за ней всю жизнь наблюдаю, даже роман написал с персонажем, объединившим в себе и её имя, и имя её мужа.
Вот и вы, Игорь, про имя. Когда вас спрашивают: «Как вас зовут?» — вы отвечаете: «Игорь», даже не задумываясь над смыслом вопроса. Людей интересует, как вас зовут другие люди, но никому не интересно, как вы зовёте себя сами.
Мне всегда казалось, что меня должны звать не Димой, но как-то иначе. И каждый раз, когда меня окликают по имени, на какие-то доли секунды внутри меня возникает небольшое смущение и затор, которые я преодолеваю привычкой. Я каждый раз заново осознаю, как меня зовут другие, ибо сам я себя называю совершенно иначе. А у вас есть какое-то внутреннее имя собственное?
Манцов: Получите, Дима, образцово-показательный синхронизм в духе Юнга!
Ожидая вашего ответа, ушёл в мир, то бишь в город, и ненароком пролистал в магазине дурацкую книжку некоего Экхарта Толле «The Power of Now», изданную у нас под всё-таки искажающим названием «Сила настоящего». Поскольку книжечка стоила недорого и обложка её поблёскивала, я книжечку купил, а уже дома жирно выделил жёлтым маркером следующее: «Отдалённый эффект от зла и страданий, существующих в мире, состоит в том, чтобы в конце концов заставить людей осознать, кто они есть за пределами имени и формы».
Нормально, да?! Этот Толле утверждает, что имена раздаёт так называемое эго: ваше эго, Дима, и эго окружающих вас субъектов Федерации.
Он там различает подлинную самость человека и «мысленный образ себя», который навязывает нам так называемый ум. Всё это, конечно, в тему нашего разговора, а книжка, безусловно, была вызвана из небытия нашими же репликами.
Однако гораздо больше удивило меня другое. Канадско-американская брошюрка Толле «про внутреннюю работу над собой» похожа на десятки, на сотни других ихних книжек подобного рода. Конечно, в «самой читающей», «самой духовной», а теперь уже и «самой христианской» стране мира подобного рода книжки воспринимаются грамотной публикой как презренное чтиво для домохозяек, как мусор. Между тем исполнена книжечка крайне нетривиальным образом.
В сущности, 287 её страниц (а есть, как выясняется, ещё и продолжение, сам видел на полочке) — это очень качественная вариативная работа с одной-единственной мыслеформой, которую автор возводит к Новому Завету: выбросьте из головы Прошлое, не заботьтесь о Завтрашнем Дне, всеми внутренними силами зацепитесь за Сейчас, и вы реально спасётесь!
Прежде чем отправить вам эту вот реплику, я внимательно пролистал книжку Толле с маркером в руках: её суггестия несравненна. Ни один из теперешних публичных российских православных проповедников, включая даже уважаемого мной Андрея Кураева, не достигает даже тысячной доли подобного эффекта: очень, извиняюсь, слабая и архаичная у наших повествовательная техника. Смотри вышеприведённую цитату из нечеловечески проницательной Лидии Гинзбург.
А этот Толле, которого, может, даже и не существует, ибо имя Экхарт слишком назойливо отсылает к Мейстеру Экхарту и заставляет прозревать за именем автора псевдоним (впрочем, не настаиваю), берёт вроде банальную, вряд ли задевающую теперешнего обывателя новозаветную формулу и начинает сначала потихонечку, а потом уже со страшною силой ею жонглировать — меняя тембры, темпы, окраску, модальности, интонации.
Вот высокий минимализм! В результате формула оживает. И Христос оживает. И мистика за вибрациями мерцает неподдельная.
А наши всё больше стремятся «образованность показать» и городят, как правило, высокопарные городушки, которые никого не трогают, а многих даже и отвращают. Говорят как чиновники. А чиновники у нас, известное дело, как баре старинного образца.
И эти люди будут мне рассказывать, что революция 17-го года целиком на совести большевиков!
Глядите, какой любопытный у меня случился опыт: сам задал тему минимализма, прикупив накануне Наймана и этим Найманом заслушавшись, а невидимые силы, словно поощряя мои поиски, расширили горизонты, предъявили ту же самую технику на территории сакрального.
Бавильский: Ой, мне про территорию сакрального судить сложно. Я не по этой части совсем. Мой минимализм требует искать причины всего в себе, а не предполагать наличие высших сил, озабоченных тем, как складываются мои жизненные обстоятельства.
И ещё мне кажется, что минимализм в том, что если есть нечто большее, чем мы, то нам, с нашими сугубо человеческими разумениями, судить о том не можно. Собаки слышат ультразвук, а мы нет. Вот и с сакральным как-то так…
Самонадеянно навязывать реальности форму своих представлений о нём. Почти всё современное искусство говорит нам про то, что «совы не то, чем они кажутся». Скромнее надо быть: венец природы — это же самоназвание человека, а не то, как его (нас) со стороны зовут.
Минимализм — это феноменологическая редукция, с помощью которой Гуссерль учит нас отсекать всё лишнее, наносное, случайное, извне или изнутри привнесённое.
Минимализм — это совпадение со своими собственными границами, когда ты не растекаешься весенним разливом шире того, что тебе дано, но чётко соответствуешь предназначению. Узнать о том, какое оно, — самая трудная и достойная задача, для решения которой нужно много и упорно работать — и над системой своих ценностей, и над собственными мотивациями. Тот случай, когда трата времени на себя может возвратиться сторицей.
Так что у минимализма может быть польза!
Манцов: Но в означенной книжечке я акцентировал даже не тему, а технику, если хотите, технологию: у нас так не делаецца. Один мотив вибрирует там на разные лады.
С унынием отмечаю, что западные гуманитарные техники с технологиями находятся в ином измерении, нежели техники и технологии тутошние. Всё время про это пишу, ибо это главная, считаю, российская проблема: тяжёлая, чреватая позапрошловековым материализмом архаика деформирует смыслы — и социальные, и художественные.
Например, в основании практически всей западной повествовательной традиции Новейшего времени лежит всего-навсего один, но весьма зубодробительный мотивчик. Точнее, а может, и раньше всех его сформулировал Юнг:
«Психологическое правило гласит, что если внутренняя ситуация не осознаётся, она превращается во внешние события, подобные судьбе. То есть если индивид остаётся неделимым, но не осознаёт свою собственную противоположность, таящуюся внутри него, мир неизбежно должен будет разыграть этот конфликт и расколоться на две половины, противостоящие друг другу».
Действие всех качественных голливудских картин уже давным-давно происходит на столь милой вам, Дима, внутренней территории, но у нас эти постъюнгианские игры совершенно не считываются и наши потребители, как правило, обвиняют Голливуд в неправдоподобии. Этот несмешной анекдот, этот тотальный неадекват удручает.
Повторю вслед за Лидией Гинзбург: «Ребята, соотечественники, воспроизведение трёхмерного мира исчерпало себя в великих литературных системах XIX века!»
Так вот, этот юнгианский мотивчик — в основе почти всех внятных западных фильмов, в основе доступной мне в русском переводе западной прозы и психологической беллетристики вроде энергичной книжечки Экхарта Толле.
«Держись за Сейчас!» и «Не осознанный тобой внутренний конфликт — чтобы научить тебя — разыграет в лицах и при твоём же незавидном участии Внешний Мир!» — эти два базовых, эти два ключевых для христианского мировоззрения исходных мотива изобретательно варьируют тысячи западных произведений искусства и неискусства.
Это фундамент, и это подлинная Культура, воздвигнутая на будто бы малом.
У нас же, едва коммунисты ослабили в перестройку идеологическую хватку, начался разгул эклектики, который привёл к чудовищной идейно-смысловой неопрятности нашего времени.
Бавильский: Тут намечается целый куст тем. О чём говорить — о разнице двух миров, западного или российского? Про качество жизни и особенности менталитета «двух Шапиро»? Или же о восприятии западных артефактов (того же кино) в отечественных палестинах?
Про пути развития цивилизации, истончающей человека во всех его проявлениях — от иммунной системы до неспособности сосредотачиваться, прозванной «клиповым мышлением»? Оптимисты говорят мне, что были в истории мира времена и похуже (в культурном отношении), что «закат Европы» (тут нужны тройные кавычки) начался не вчера, а эсхатологические умонастроения преследуют человечество на протяжении тысячелетий.
Однако мне, пессимисту, кажется, что дорога эта идёт в один конец, мы миновали уже целый Млечный Путь «точек невозврата» и постепенно превращаемся в морлоков и элоев из уэллсовской «Машины времени»: «Я пристально разглядывал их изящные фигурки, напоминавшие дрезденские фарфоровые статуэтки. Их короткие волосы одинаково курчавились, на лице не было видно ни малейшего признака растительности, уши были удивительно маленькие. Рот крошечный, с ярко-пунцовыми, довольно тонкими губами, подбородок остроконечный. Глаза большие и кроткие, но — не сочтите это за тщеславие! — в них недоставало выражения того интереса ко мне, какого я был вправе ожидать…»
Или же взять более локальное ответвление от «вашего стола» и подумать про вашего Экхарта Толле, напомнившего мне Дейла Карнеги, настоятельно советующего жить «в отсеке сегодняшнего дня»?
Или же пойти своей какой-то дорожкой, тем более что, как мне кажется, нынешний минимализм — это и есть отбор того, что тебе реально нужно. Без превышения каких бы то ни было лимитов. Сведение дебета и кредита.
Все последние годы я только и делаю, что борюсь за лучший отдых наших жён и детей информационную экологию. Мы ведь живём в ситуации перманентной информационной травмы, открывшейся в перестройку, когда на нас хлынули потоки ранее запретных сведений, задержанной литературы и т.д.
Мы все ещё тогда увязли с этим непереваренным комом нового знания, на который теперь накладывается едва ли не тотальный копипаст, белый шум и воинствующая, воинственная антиинтеллектуальность. Не говоря уже о политических и социальных манипуляциях.
Важней всего погода в доме сегодня, на мой взгляд, строительство барьеров для ненужной тебе инфы, что сыплется на нас со всех сторон. Радио, ТВ, интернет, да тот же ЖЖ, если неправильно выстроить коммуникацию внутри него, много ещё чего.
Мы же не едим всё подряд, не тащим в рот любое предложение извне, так отчего же здесь, точно дети в песочнице, тащим внутрь всё что ни попадя? Только потому, что ярмарочный зазывала кричит, всучивая тебе свой бесполезный товар, громче других? Только потому, что упаковка изящна?
Помните, как при Совке мы стирали целлофановые пакеты и собирали упаковки от импортного мыла? Слава богу, эту стадию общество уже прошло и мусором в промышленных масштабах не увлекается. Осталось только дожить до размятости метафорического мышления, о котором вы говорите в связи с голливудскими битвами за мораль.
Красивые баночки более не канают, но в метро по-прежнему читают макулатуру, слушают всякое говно и тычут пальчиком в ссылки про «сиськи Ксении Собчак». Вот где бы развернуться чаемому нам с вами минимализму потреблядства!
Каждому из нас необходима персональная доктрина информационной экологии. Жёстко ограничить «кротовьи норы» внутри инета. Выключить радио (оно непредсказуемо). Выкинуть телевизор (в нём ВООБЩЕ нет инфы). Не ходить на неприятные тебе сайты. Не читать ненужных статей, людей, явлений. Не отапливать улицу медийными истериками и не поддаваться на истерики чужие.
Надеть, наконец, шоры, чтобы ничего не отвлекало от сосредоточенности на своём собственном пути. Кажется, сегодня только так и можно сохранить себя. То есть остаться человеком. С помощью шор.
Проблема только в том, что если ты идёшь проторёнными путями, то вряд ли сформулируешь что-то новое. А если идёшь сам на сам, то не факт, что выйдешь на правильную дорогу. Только наберёшь снега в валенки. Заболеешь и умрёшь.
Манцов: Думаю, нужно ходить компактными отрядами: дозорный, штурман и прикрывающий группу пулемётчик, а ещё лучше пулемётчицца!
Разделяю ваш пафос: минимализм должен стать смыслообразующим принципом. Мне рассказали, что к опубликованному в «Часкоре» тексту, где я воспел первую книжку Василевского, оказался пристёгнут некий читательский коммент, дескать, Манцов, не бравируйте своей глупостью, не смейте называть Василевского «лучшим поэтом прошлого года».
Строгому человеку невдомёк: Василевский для меня не просто «лучший поэт», но единственный поэт, которого я в прошлом году прочитал. Сегодня психически нормальному человеку, если он, конечно, не критик и не куратор, достаточно одного «своего поэта».
Кстати, и вторая книжка Василевского понравилось мне исключительно.
Бред Питт а не Ахилл
рыдает о Патрокле
а чем его глаза намокли?
они намокли мировой культурой
Как будто бы я сам и написал!
Василевский бесстрашно подтаскивает в кучу мусор коллективного бессознательного, а между строчками живая пустота-тишина.
Хочется процитировать буквально всю книжечку.
Мальчик целует мать,
Долго ложится спать,
Долго уходит в сон,
Слышит звон,
Не знает, где он.
Мальчик бормочет во сне:
Деньги, ко мне, ко мне…
Это конечно, запредельно хорошо. Я этого постперестроечного мальчика и презираю, и узнаю в себе. Такой плотный, такой парадоксальный образ.
«Деньги, ко мне, ко мне!» — помните, Дима, ведь это моё заклинание из нашего с вами августовского диалога! А Василевского я прочитал только на прошлой неделе, и его книжка была к августу уже готова.
Вот это и есть большая живая культура: всё дымится, никто не виноват, все смешны, всех жалко, свои своих понимают на основании одной только интонации.
Деньги, ко мне, ко мне!
Ха-ха, а они, подлые, не бегут, скулят в чьей-то чужой конуре.
Деньги, сволочи, не скулите!
Бавильский: Стихи к стихам, как деньги к деньгам. Я всегда подозревал, Игорь, что вы своими текстами ворожите. Только, знаете ли, этот постоянный голливудский лейтмотив сбывшихся желаний — когда ты получаешь всё, что заказывал в отделе заказов, но выходит как в анекдоте про негра в пустыне, который хотел пить, а ещё захотел быть белым и чтобы перед ним женщины раздевались, — вот джин и превратил его в унитаз. Не боитесь?
А пока текст Александра Гельмана, минималистская эстетика которого как нельзя лучше подходит теме нашего разговора. Ловите.
Я стараюсь не видеть тех,
кто меня не любит,
никогда не хожу в гости
к тем, кто меня не любит,
не хожу даже к тем, у кого могут
случайно оказаться
те, кто меня не любит,
не интересуюсь, что говорят про
меня
те, кто меня не любит,
не хочу знать, за что, почему, из-за чего
меня не любят,
до какой степени меня не любят
те, кто меня не любят.
Забываю о них, будто их нет, и
никогда не было,
и никогда не будет на свете.
А было время когда я обожал
посмотреть в глаза
тем, кто меня не любит,
а было время, когда мне
доставляло удовольствие
появляться там, где можно
встретить
тех, кто меня не любит,
а было время, когда меня
интересовало,
насколько, до какой степени
меня не любят
те, кто меня не любит,
а было время, когда я страстно
хотел,
чтобы те, кто меня не любит,
ещё больше, ещё сильнее, ещё
ярче меня не любили.
Но прошло это время, улетело,
теперь стараюсь не знать, не
слышать, не помнить
о тех, кто меня не любит,
теперь я не люблю, когда
меня не любят.
О, тогда!
О, теперь...
Манцов: А никогда, Дима, не знаешь, чем обернётся пресловутая «любовь» и любовь ли это. Ведь любовь без адеквата, без понимания пострашнее будет, чем даже непримиримая нелюбовь.
Вот у одного моего тульского приятеля был случай. Он относительно заметно печатался в популярных московских изданиях, но Москву не любил, боялся её и выживать в ней никогда не умел, не хотел. А одна восторженная девочка из далёкого почти столичного города годами, столетиями ценила его писанину и наконец напросилась к нему сначала в гости в его тьмутаракань, а потом ещё и в друзья. Наконец нечеловеческим усилием воли вывезла этого милого, но, между нами говоря, безмозглого писаку в Москву, где ей, конечно, и престижнее, и типа веселее.
Постепенно, однако, выяснилось, что милая девочка составила о парне ложное представление: на основании его текстов, столь любимых ею, а потом и на основании непродолжительного общения.
Самое смешное, впоследствии обвинила дурака в том, что он с самого начала её не любил. И, в общем-то, да, он ей скорее симпатизировал, не любил; это она, хе-хе, будто бы его любила и мечтала съесть за завтраком и обедом вместе со всеми его комплексами и проблемами, которые существовали на страницах его текстов вполне себе откровенным и неприкрытым образом.
Вчера выпивал с придурковатым парнем на дне рождения у общих тульских знакомых. Он раскололся, что, будучи проездом в Москве, мистическим образом встретил там ближайшую подружку героини этой самой притчи. Первый же вопрос, который задала подружка, был таков: «Так вы до сих пор проживаете в Туле?? А почему же не в Москве??»
Это, извините, форменная психбольница — россиянские бабы с фантазиями и амбициями. Зомби с легко представимым набором стандартных реакций, с кошмарным коллективным бессознательным.
Так вот, выпили мы с приятелем (а он после всего случившегося всерьёз и надолго запил), обменялись впечатлениями и пришли к выводу, что нет страшнее того россиянца, который, хе-хе, коварно задумает нас полюбить.
У меня ведь тоже спрашивают: а чего ты совсем перестал печататься? Да мне, отвечаю, расхотелось кому бы то ни было нравиться. Слишком нездоровое тут у нас грамотное сословие. Минимум адекватных.
Бавильский: Погодите, Игорь, а как эта самая история про вашего знакомого соотносится с заявленной темой диалога — с минимализмом во всех его проявлениях?
Манцов: Многократно соотносится! Это одна из лучших притч, которые мне случилось в жизни услышать.
Во-первых, тут полемика с вашим призывом «надевать шоры» и тем самым спасаться. Парень этот одел шоры, заперся в своём медвежьем углу, плотно занялся восточными единоборствами, чтобы, если понадобится, дать отпор вражеским стаям, и, наконец, максимально ограничил всякие выезды за пределы своей тьмутаракани. Однако всё равно всё случилось в точном соответствии с теми формулами, на которых построено искусство у америкосов и которые я приводил выше.
Дело не в защитных шорах, а в том, чтобы, как требовал Христос, не бояться. Если ты боишься, тебе пришлют как раз того, кого ты боишься. Причём организуют дело так, что ты до поры не узнаешь, кого тебе прислали, и сдашься. Ну всё по старику Юнгу!
Во-вторых, непосредственно по теме. Вся наша жизнь, как известно, шум и ярость. Вы и сами привели блистательный анекдот в тему, про унитаз. Не нужно ничего специально хотеть, всё равно решающими станут последние две секунды.
Поясню. Мой добрый тульский знакомый Олег — одновременно православный священник и мастер волшебного стиля винчун. Этот стиль радикально отличается от многих прочих стилей, внешне красивых, размашистых и, в сущности, неэффективных. В реальной жизни не бывает изысканных и продолжительных позиционных боёв, только в кино и на спортивном татами.
«В реальной жизни, — учит отец Олег, — у вас, то бишь у всех нас, будет на всё про всё примерно две секунды. С третьей секунды начинается тупая, бессмысленная драка с неопределённым исходом. Ты должен решить ситуацию за две секунды, или ты труп».
Три последних года я не просыхая пил и потерял всяческую форму. Теперь расплачиваюсь раскоординированностью: на тренировках меня осторожно, но недвусмысленно бьют. Терплю и терпеливо нарабатываю технику. Сотни тысяч, миллионы повторений — и всё единственно для того, чтобы, если сильно повезёт, не сплоховать в какие-то решающие две секунды, которых при удачном стечении жизненных обстоятельств может даже и не случиться.
Впрочем, тут сильная метафора. Две секунды непосредственно перед смертью — вот, как известно, два момента истины. Шансов на победу, согласитесь, Дима, немного. Однако же это будут роскошные, смыслообразующие секунды. Вероятно, только тогда мой приятель узнает наконец, зачем случилась с ним его загадочная вышеописанная история.
Короче, столько житейского мусора, столько психических автоковырялок и нервных затрат, столько лишнего-неприятного и — только две секунды настоящего кайфа, в которые, полагаю, всё будет расшифровано-объяснено.
Есть для чего жить и куда стремиться, не правда ли??
И ещё думаю — хорошо, что диалог про минимализм получился длинным и многословным, нет?!
Бавильский: Не знаю. Меня же, напротив, всегда обижала плакатная фальшь «двухсекундных» финалов. Очень по-киношному. Всегда думаешь (вот честно), а что же будет после этих двух-трёх секунд беспримерного полёта? Ведь жизнь кончается не на пике. Или заканчивается? Это как, знаете, из окна вывалиться. Со всеми вытекающими. Очень боюсь высоты.
И летать на самолётах. А завтра лететь. Причём с пересадкой. Знаете что, Игорь, давайте в декабре, когда я вернусь, поговорим о страхах!
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Круглые светящиеся существа и все их помышления.
Что такое пресловутая «духовность»? Три слоя фильма «Марта Марси Мэй Марлен». - Трудные смыслы, невнятные люди.
Солженицын против Эйзенштейна. Эдипов комплекс Болотной. Храм КВН. Не про кино. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - Аркадий Ипполитов: «Символическое содержание? Я его создаю…».
- Успокойте меня!
Книга К. Юханнисон «История меланхолии», переведённая со шведского и изданная «НЛО» - идеальный новогодний подарок для людей с богатым воображением. - Игра в классика.
В издательстве «Колонна» («Kolonna publications») вышло два сборника прозы Эрве Гибера, «Одинокие приключения» и «Путешествие с двумя детьми». - Владимир Виноградов: «В России слишком любят полусладкое!».
Главный знаток французского кино из НИИКа рассуждает о наших проблемах. - Спасти нацию от сумасшествия!
Какие проблемы у НИИ киноискусства? - Эскиз публичного пространства. Звягинцев.
В приватном стиле: киноклуб в НИИ киноискусства как образ мира. - Не блядь, а крановщица.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор третий: «Магнитные бури».
