Либеральная экономика не гарантирует политической свободы. А многопартийный парламентаризм — свободы хозяйственной. Что мешает решить, что перед нами — масштабная задача проектирования новых социально-экономических форм и наполнения их новым содержанием?
1.
Сентябрьским утром 1947 года по склонам горы Шреницы, вблизи польского города Шклярска-Поремба, что возле границы с Чехией и Германией, прогуливалась некая группа единомышленников.
Это были представители девяти коммунистических партий — СССР, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Чехословакии, Югославии, Франции и Италии.
Вдыхая горный воздух и наслаждаясь видами, эти завзятые государственники и суровые враги либерализма шли учреждать новую организацию — Коминформ (или Информационное бюро коммунистических и рабочих партий). Главную задачу этой транснациональной структуры они видели в обеспечении управления строительством красной Восточной Европы — антипода Европы капиталистической.
Бюро успешно учредили и приступили к действиям. И хотя примерно через год потеряли важного члена — компартию Югославии, — трудились до 1956 года. И за эти почти 10 лет устроили на востоке континента социалистический лагерь — одно из самых ярких и жестоких практических отрицаний либерализма.
Забавным образом — почти в то же самое время! — недалеко от Женевского озера, в местечке Мон-Пелерин, собралась другая группа единомышленников. И они тоже, вдыхая хрустальный воздух, наслаждались видами гор. И тоже намеревались учредить. Но совершенно другую организацию — общество, призванное продвигать идеи и практики экономического и политического либерализма. О чём и рассказал в статье «В защиту демократии от либералов» Валерий Анашвили.
Удивительно! Как это они подгадали — учредить свои структуры почти одновременно, в 1947-м? Что привело их на склоны гор именно в этом году?
Да ничего такого особенного. План Маршалла, да и всё.
2.
Я это к чему?
А к тому, что написал недавно глубоко мною уважаемый Денис Драгунский в своей колонке «Безусловность свободы», которая стала полемической реакцией на текст Анашвили. А написал Денис Викторович ряд важных вещей. Во-первых, справедливо указал, что «либеральный заговор оказался успешным» (в сравнении с масонским). Во-вторых, напомнил, что среди участников совещания в Мон-Пелерин миллиардеров не было. В-третьих, подчеркнул, что развитие производительных сил потребовало изменения производственных отношений. Отношения поменяли — сделали либеральными и снабдили их подходящим политическим обрамлением в виде либеральной демократии. И теперь они процветают, ибо в ходе интернационализации экономики «идеи экономической свободы оказываются куда более востребованными, чем… во времена складывания наций-государств».
Здесь хотелось бы прервать список тезисов Дениса Викторовича и для начала заметить, что Западная Европа того времени (за редкими исключениями) как раз и стояла на пороге проектов, исторически очень схожих с проектами наций-государств. А затем обратить внимание читателя на то, что суждение об идеях, которые «оказываются более востребованными», вызывает очень большое сомнение. Ибо подразумевает, что в мире, где уже в 40-е годы всё или почти всё, включая идеи, сознательно и целенаправленно проектировалось и внедрялось, что-то где-то всё ещё может оказываться.
Послевоенная ситуация открывала обширное пространство для социально-экономического проектирования. Поверженные Германия и Италия возрождались, при этом не наследуя ни тоталитарных механизмов режимов Гитлера и Муссолини, ни ещё более ранних систем. Создавались другие — совершенно новые — формы.
3.
Уважаемый Денис Викторович считает, что неслучайность учреждения Общества Мон-Пелерин в 1947 году обусловлена преодолением наследия войны и несвободы, короче — гитлеровщины. Но, думается, для прагматиков, занятых проектированием новой Европы, куда важнее был адекватный ответ на вызов, брошенный тогда Советами. Ситуация была зыбкой, чреватой проблемами — вспомним: в 1947-м ещё не был решён вопрос о единстве или разделе Германии, в Греции сражались марксистские повстанцы, а Сталин уже возводил за Дунаем и Одером свой красный колосс.
Разве могли в таких условиях мощнейшие и богатейшие группы специальных интересов (в англосаксонской политологии — special interests groups) — такие, как международный банковский и промышленный капитал, — отказаться от собственного исторического проекта «Западная Европа»? О нет! Они были готовы инвестировать в него миллиарды. Что и сделали. То есть и Фридрих фон Хайек с Милтоном Фридманом, и Карл Поппер, и другие члены Общества Мон-Пелерин легко обошлись без собственных миллиардов. Им достаточно было стать фабрикой мысли — think tank — этой долгосрочной и многоцелевой операции. В итоге Германию восстановили в виде либеральной экономики с адекватной политической системой. А Великобританию, Бенилюкс, Италию и другие страны в ходе так называемого кейнсианского периода объединили в наднациональные структуры, годные к использованию в холодной войне. Которую и не преминули вскоре начать соперники.
Тем временем по эту сторону железного занавеса тоже созидались новые государства. Кстати, только одна из стран, попавших в советскую зону (Чехословакия), до войны была демократией, в других же царили более или менее авторитарные режимы при вполне свободной рыночной экономике.
С приходом Красной армии всё изменялось. Трудящихся направили на строительство административно-командного социализма и подходящих государств. Строились они в целом по советским лекалам, хотя и с учётом специфики. В той же Чехословакии, например, сохраняли внешние атрибуты парламентской многопартийности. Тоталитарные институты облачали в конституционные формы. Признавая как бы даже право на бытование идей, альтернативных коммунизму. Но всё это было лишь ширмой, скрывающей бюрократический партийный произвол и операции карательных органов.
Именно эти образования — партийно-государственная бюрократия и силовики — стали на востоке ключевыми группами специальных интересов на многие годы.
4.
А что же Запад? А там, как пишет Денис Драгунский, «ветер истории дул в паруса либерализма». Но означало ли это конец этатизма? Отнюдь. В разных местах и ветер был разный. Чем, как не триумфом демократического этатизма, было создание в Скандинавии и ФРГ социальных экономик? А с другой стороны — разве в Испании, Греции и Португалии хозяйственный либерализм мешал торжеству репрессивных тираний? Разве гарантировал свободу? Да и во Франции Пятую республику сложно назвать классической либеральной демократией.
Кроме того, и тогда, и сейчас либерализм — и как экономическая концепция, и как политическая система — был и остаётся объектом жёсткой критики. Например, со стороны европейских социалистов или американских демократов. Они указывают на такие его изъяны, как владычество корпораций и групп специальных интересов, скрытое регулирующими структурами и квазидемократическими фантомами. И это не выкрики маргиналов. Это пишут и говорят люди, плотно входящие в академический и политический истеблишмент.
Так или иначе, XX век стал ареной соперничества конкурирующих государственных и экономических проектов. Красные его проиграли. Но в момент их поражения возникла возможность другого проекта. Новой России. Той, что не наследует ни СССР, ни империи царей, ибо не наследует их целей.
Легко ли вообразить, что российские группы специальных интересов могли упустить возможность реализовать здесь свой — очень прагматичный — проект?
Не отказывая им в заботе о стране, примем к сведению, что для большинства групп специальных интересов в современном мире целями являются прибыли и власть. Из чего можно заключить, что если наши сочтут экономический и политический либерализм эффективным инструментом решения этих задач, то он и возобладает в ходе проекта. Если же нет — будут использованы другие варианты.
И ещё… Думается, сегодня по большому счёту речь идёт не о том, что больше отвечает нашим предпочтениям (ну, скажем, госкапитализм на фоне многопартийности или свободный рынок, шумящий вокруг авторитарной вертикали). А о том, что у нас пока что есть и право, и возможность выбора системы, наиболее подходящей нынешней России. И выбирать вовсе не обязательно между конструкциями, предложенными в 1947 году в Шклярска-Порембе и в Мон-Пелерин.
Вот об этом, как представляется, и писал Анашвили.
Так что же мешает решить, что перед нами — масштабная задача социального проектирования совершенно новых форм и их наполнения столь же новым содержанием? Суждение, конечно, нехитрое… Но, право, не в этом ли миссия креативного класса?
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
