У нас стало модным делом обвинять американцев в том, что они положили маловато своих людей, а претендуют на статус победителей. Абсолютно чудовищная постановка вопроса. Снова, что ли, «трупами закидаем»?
Повеселил знакомый тульский историк, которому на днях довелось проверять ответы старшеклассников в рамках ЕГЭ.
Вопрос: «Революция 1905 года». Ответ: «Революцию возглавил Гапон. Гапон надежд не оправдал, потому что расстреляли очень много рабочих. Тогда их возглавил Ленин. А рабочие потом отомстили, расстреляв царскую семью».
Вопрос: «Какие события стали следствием путча 1991 года?» Ответ, признанный абсолютным победителем нашего хит-парада: «Почти сразу наступил такой голод, что людям даже выдавали карточки. Но это не помогало, и они от отчаяния ели своих детей».
Ну и ещё пример, поближе к заявленной теме: «Сравните Сталинградскую битву с Курской». Ответ: «В обеих битвах наши солдаты проявляли патриотизм».
Не станем упрекать ребят в некомпетентности, и тем более в глупости. Обратим внимание на широту исторического мазка. У частного человека нет такой оптики, которая позволяла бы ему неподкупным взглядом окинуть масштабные и, главное, неоднородные явления, вроде вышеупомянутых. Сами вопросы провоцируют гремучую риторику.
Будьте реалистами, требуйте, хе-хе, невозможного!
Лично я знаю про Курскую битву немного. Дед моего тульского приятеля родился в деревне, которая по счастливому для него стечению обстоятельств оказалась в эпицентре танкового побоища. В ночь после битвы на поле корчились тысячи раненых, которых особо некому было выносить. Моего героя нашли, расцеловали, вытащили с поля и выходили в родной избе старшая сестра с матерью. Многих других, что называется, неместных, вытащить-выходить не успели.
Эту историю приятель рассказал в бане, где минувшей весной группа товарищей заинтересованно обсуждала энтэвэшную картину Алексея Пивоварова про Ржев. Сергею Белякову картина решительно не понравилась , мне же понравилась невероятно.
Фильм Пивоварова, статья Белякова, многочисленные публикации, приуроченные к 22 июня, как раз и спровоцировали эту колонку, которую я придумываю-записываю в режиме реального времени, не представляя, куда в конечном счёте вырулю.
Военный, прости господи, нарратив — штука проблематичная. Первый раз задумался об этом в подростковом возрасте, начитавшись Эмиля Золя. Вообще-то, повинуясь зову плоти, искал у французских писателей фривольностей с пикантностями. Однако роман «Разгром» (1892) иного рода, о франко-прусской кампании.
Западные литературоведы, как выяснил позже, считают, что этот текст уникален, ведь именно он похоронил эпическую традицию: «До Золя войны рассматривались с точки зрения тех, кто их объявляет и думает о возможности их направлять. Золя был первым, построившим литературное произведение с точки зрения тех, кто испытывает трудности на войне, а не тех, кто командует. Даже сам Толстой в «Войне и мире» встаёт на точку зрения правителей…».
В самом начале там есть эпизод, когда французы отступают на глазах соотечественников-крестьян:
«Вдруг дверь распахнулась, и показалась бабка, глубокая старуха, высокого роста, худая; она яростно размахивала голыми руками, похожими на узловатые верёвки. Сначала солдаты рассмеялись. Хорош вид у сумасшедшей старухи! Но потом до них донеслись слова. Старуха орала:
— Сволочи! Разбойники! Трусы! Трусы!
Хохот утих, по рядам пронёсся холод. Казалось, она вдруг выросла. Она предстала, худая, трагическая, в оборванном платье, водя рукой с запада на восток таким широким взмахом, что заполняла всё небо.
— Трусы! Рейн не здесь!! Рейн там! Трусы, трусы!
Наконец солдаты двинулись дальше, и Морис, случайно взглянув на Жана, увидел, что его глаза полны слёз».
Конечно, география иная, имена ненашенские, а нарративчик до боли знаком по картине Шолохова-Бондарчука «Они сражались за Родину», и не только, не только.
Читая Золя дальше, дивился, как много, оказывается, заёмного стандарта в будто бы выстраданной советскими мастерами искусств правде о Великой Отечественной.
Сегодня, когда разворачивается борьба с «фальсификацией истории», полезными представляются вопросы «кто говорит?» и «зачем говорит?» Бегло, по мере сил проверим на вшивость и «фальсификаторов», и тех, кто их уличает.
…В этом месте так называемый колумнист прервался, чтобы в компании с чайком и вареньем посмотреть на Первом канале картину Фрэнка Дэрабонта «Мгла», снятую по рассказу Стивена Кинга.
Каково же было моё изумление, когда будто бы бездумная страшилка с необходимостью вписалась в серьёзную тему колонки! Варенье не пригодилось, так разволновался.
Фильм хорош, последние две минуты переозначивают предшествующие события, но я сейчас о другом, о фактуре. Американцы, которым интереснее всего настоящее время (ибо сказано: «Пускай мёртвые хоронят своих мертвецов»), воплощают тему страха, опираясь на понятную всякому теперешнему обывателю потребительскую чепуху.
В картине «Мгла» случайные покупатели прячутся от инфернальных чудовищ в… громадном стеклянном супермаркете. Среди покупателей тёрки и раскол, одни собираются уходить дворами и отстреливаться, другие предпочитают отсиживаться и дрожать…
Кинокритик, привыкший, сдирая кожу с мясом, добираться до скелета, сразу узнаёт схему типового отечественного фильма про Великую Отечественную. Только в роли инфернальных чудовищ выступают у нас немецко-фашистские захватчики, которые, как представляется героям, «уже везде».
Пережидая рекламу, переключаюсь с Первого канала на иной. По иронии судьбы там дают старинное кино с Крючковым и Серовой. Окружённые герои сидят в некоем подвале и размышляют: прорываться или не прорываться. «Товарищ майор, боитесь смерти?» Один в один.
Лев Гудков объясняет приверженность сегодняшней власти к военной теме тем, что у страны не было других побед , а национальное достоинство нужно же на чём-то основывать.
Дело, думаю, не только в этом. В секуляризованном обществе мотив страха должен периодически проигрываться в публичном пространстве . О страхе Божьем задумываются немногие, но социализировать-то необходимо всех, страх же — это объективно существующая психологическая категория, так или иначе должен подключиться каждый.
Я постоянно пишу о том, что новой России катастрофически не хватает образных инноваций: у легитимных грамотных настолько плохо с фантазией, что приходится пугать народ, опираясь на поэтику прежних десятилетий. Бессмысленный и беспощадный к памяти предков военно-патриотический новодел, который легко увидеть сегодня на любом из телеканалов, это подтверждает.
Архетипы должны упаковываться так, чтобы быть и модными, и прикольными. Те же, кто и сегодня предъявляет совершенно необходимую обществу тему страха, эксплуатируя нашу беспрецедентную войну, ведут себя как скоты.
Но как, как нужно говорить о той войне?
Нужно приближаться к тому человеку и соотноситься с ним.
В упомянутой картине талантливого Алексея Пивоварова о Ржевских сражениях не одни лишь общие места. Вот эпизод, который представляется мне крайне значимым.
Авторы сообщают, что советские, да и постсоветские фильмы о ВОВ лгут, показывая нашего солдата в обнимку с автоматом ППШ. Авторы говорят, что воевали в основном мосинской трёхлинейкой, а ППШ не любили. Почему? Потому что в самом начале боя, за считанные мгновения, солдатик выстреливал весь магазин, а перезарядка хвалёного автомата была делом, мягко говоря, непростым.
Глядите, этот жуткий микросюжет не является общеупотребительным, в моей голове он разрастается до масштабов вселенского кошмара. Он не из Золя, Кинга или Лавкрафта, не из Афанасьева и партийной пропаганды. Он про тех, кто «испытывал трудности на войне». И не только на войне.
Кто были эти люди?
На мой взгляд, абсолютная гнусность — отделение Великой Отечественной войны, как некоего сакрального события, от общей истории Советского государства, будто бы постыдной и провальной.
В своей массе солдатики, которые за три секунды от страха и растерянности тратили весь боезапас, а потом, оказавшись без оружия, гибли почём зря или попадали в плен, — были неадаптированной рабоче-крестьянской босотой .
Сегодня трудно представить себе того человечка, предельно далёкого как от разного рода машинерии, так и от современных коммуникативных практик, испуганного, восторженного, подчинившего себя десятку языческих богов одновременно, но вы попробуйте.
Денис Драгунский как-то убеждал меня в том, что никаких простецов нет, и что их придумали грамотные. Это и так, и не так.
Многомиллионные массы вчерашних крестьян, над психологией которых очень любили смеяться в перестройку, любят и сейчас, та самая невыносимая «слобода» раннесоветской формации — реальность. Эта слобода верила всякому зверю, одобряла репрессии, доносила на ближнего, а потом гнобила его в тюрьмах и лагерях, не поспоришь.
Однако ровно та же самая слобода гибла, многократно превышая цифру «разумных потерь», покрывая трупами землю нашу и землю не нашу.
Гибла, но медленно ползла в сторону Берлина.
Я так и вижу этого молодцеватого, но и затюканного, этого хитроватого, но и растерянного, этого жестокого, но и готового на героическую смерть деревенского или же городского в первом поколении паренька, который, очумев от первых взрывов и первой крови, мгновенно выпускает все свои патроны, что называется, в молоко.
Дружные синхронные колонны — только в фильме «Освобождение», который, будучи любовно отреставрирован, вновь не сходит с наших экранов (кино, кстати же, неплохое). В реальном бою, ясно, каждый остаётся один на один со своим автоматом. Многие не справляются. Лохи они или всё равно герои?
Беспрецедентная подлость постсоветской пропаганды в том, что, истерично воспевая солдатский героизм, поминутно упрекая Сталина в гигантских потерях, она априори не считает за «белых людей» тот человеческий тип, который по неловкости, по стечению обстоятельств, но и вследствие самопожертвования с героизмом залил кровью как родные поля, так и европейские.
Этих где-то нелепых, а где-то святых мальчиков, на самом деле, нет, не уважают. Даже и не жалеют!
Когда общество, объявившее успех и удачливость высшей ценностью, ежедневно клянётся в верности «заветам отцов», меня от ненависти и тоски выворачивает наизнанку. Слободской мальчик, не умевший справиться с автоматом, — в некотором смысле неудачник, не правда ли?!
Нам двадцать лет твердят про то, что неадаптированные закономерно оказываются на обочине. Но ровно те же самые крикливые социальные группы, которые это декларируют, сами не умеют, как я указал выше, перейти к инновационной образности, похоже, вовсе не понимают, что это такое и зачем нужно. Манипулируя архаичными военными сюжетами советского происхождения, они неловко пытаются вбрасывать в общество архиважную тему «жизнь — это борьба».
Ребята, кто из нас неадаптированный?!
Короче, системные проблемы с речью . В передаче Познера «Познер» Егор Гайдар честно признаётся, что больше всего страдает от неумения внятно и связно говорить. До сих пор не умеет и до сих пор страдает. Странно, что так с собой и не поборолся: столько грамотных знакомых!
Или вот. Лев Гудков, которого, кстати, я всегда и со вниманием читаю, представляет дело так, что кинокартину «Летят журавли» приходилось защищать от власти, ибо для власти этот фильм был разрушительным .
Подобная точка зрения сегодня очень распространена. Задним числом защищают произведения искусства, вокруг которых разворачивалась нормальная творческая дискуссия. В результате имеем чудовищные деформации.
Попробуй-ка написать сегодня, что картина «Летят журавли», мягко говоря, с недостатками. Но, к примеру, в старинной статье замечательной Майи Туровской картина квалифицирована как неудача. Это что же, записная либералка Майя Туровская боролась с идеей свободы?! Конечно, вздор.
Просто у тогдашних, пускай подцензурных, интеллигентов была другая шкала и другие критерии. Теперь же всё забронзовело, окаменело. Как и предрекал Эдуард Лимонов, История превратилась у нас в синоним Преступления. Где и для кого больше свободы, это ещё нужно разобраться.
Вам, читатель, тоже кажется, что «Летят журавли» — внятный, непротиворечивый, художественно безупречный текст? Как выражаются в активно нелюбимом мною «Живом Журнале», «учите матчасть», разбирайтесь вместе с Туровской и её не менее квалифицированными коллегами.
Впрочем, теперь принято говорить, что в Преступление наша История превратилась только в 1917-м.
Читаю громадный том Ф. Ф. Фидлера «Из мира литераторов: характеры и суждения» (М., 2008). Там собрана предреволюционная художественная элита. Там, положим, Бунин, который говорит в 1906-м году про Николая II «распотрошил бы его!», а в 1918-м, в «Окаянных днях», как известно, поливает вырвавшегося на свободу простолюдина почём зря. Фидлер, кстати же, умиляется: «Сколько ещё в этих людях свежести и юношеского задора!» Задорные, не поспоришь.
Но меня-то интересует война. Первая Мировая, империалистическая. Запись от 30 июля 1915 года: «Мы коснулись — теперь это обсуждается в открытую — вопроса о возможности вступления немцев в Петербург. Я сказал, что мы оба не должны опасаться насильственного изъятия наших библиотек, ибо наши собрания обнаруживают слишком много дружественного по отношению к немцам. «Да меня и в Берлине знают!» — заметил спокойно Волынский. И мы с ним приняли решение — не бежать из города».
Его и в Берлине знают, подумать только! Получается, у плебса, дорвавшегося до власти и разгулявшегося в 30-е, были основания подозревать в каждом старорежимном интеллигенте шпиона? «Приняли решение не бежать», хе-хе.
Царь посылает крестьян (главным образом, русских крестьян) под пули; допустим, имеет право. При этом Бунин хорошо, задорно живёт и поливает этого самого царя. Фидлер с Волынским живут ещё лучше, воевать не собираются, сочувствуют немцам и ждут прихода носителей культур-мультур:
«Ляцкий сказал мне, что весьма озабочен: в Курляндии у него осталось шесть тысяч книг и множество важных литературных материалов. Я ответил с улыбкой: «Если немцы отправят их в берлинскую Королевскую библиотеку, то они сохранятся там лучше, чем здесь!» — «Это было бы наименьшим злом! А ежели наши соотечественники всё это разграбят и сожгут, — что тогда?!» (29 авг. 1915).
Против кого «воюют» и за кого «болеют» эти в высшей степени интеллигентные люди? Никакой двусмысленности. Дальше всё ещё откровеннее, нет места и охоты цитировать. Культурная немчура милее грязного русского крестьянина. А ведь большевиков, их человеконенавистнической идеологии нет даже в проекте, дореволюционная Россия, как нас уверяют, — это и гармония, и симфония.
Крестьянин, конечно, и грязный, и дурак, но, видно, каким-то третьим глазом разглядел предательство элиты. Неспроста клюнул на призыв большевиков «мир — народам», неспроста. Наш барин, он в любые времена — изрядная предательская сволочь. Людишек не жалко.
Сегодня, а впрочем, давно, у нас стало модным делом обвинять американцев в том, что они положили маловато своих людей, а претендуют на статус победителей. Абсолютно чудовищная постановка вопроса. Снова что ли «трупами закидаем»?
Людишек не жалко. Мёртвых, и даже своих, не жалко. Меряемся количеством мёртвых. Убедительно «выигрываем» и… гордимся?
22 июня паренёк в телевизоре бойко декламировал: «Молодёжь снова боевая, героическая! Готов умереть за Родину, готов и на амбразуру!» Скорее всего, очередной комиссар и врёт, но куда интереснее постановка вопроса, куда интереснее концепт.
Парень, дурень, задача живых — не умереть, а победить!
…Лет десять назад, когда я безуспешно, но весело существовал в Москве, принесли повестку в военкомат. Мне, как выпускнику военной кафедры, было присвоено очередное звание, то ли «лейтенант», а то ли «старший лейтенант», не помню. Заодно устроили медосмотр, где я пожаловался хирургу на проблемы с позвоночником. Сердобольная женщина-хирург прониклась, обследовала и решила меня комиссовать (кажется, это называется так). «Переведём тебя в разряд нестроевых», — и повела к начальнику военкомата, полковнику.
Тот внимательно изучил медицинские показания и счёл, что увольнять меня в запас нецелесообразно. Мне было абсолютно всё равно: стремительно приближался день квартплаты, а денег не было даже на обед, но подобная упёртость офицера заинтриговала.
«А что, товарищ полковник, разве во мне есть насущная необходимость? Разве Козырев не помирился со всеми и навсегда?» Молчание и встревоженный взгляд.
«За что будем воевать-то, за пересмотр итогов приватизации или за сбережение тех же итогов от посягательства внешнего врага?». Кряхтение и недобрая улыбочка. Едва он нацарапал «годен без ограничений», я осознал, что теперь совершенно ничего ему не должен. До Страшного Суда.
«А как Вас правильно называть: товарищ полковник или, в соответствии с новой политической ситуацией, господин полковник? Вам что, всё равно?»
Как вдруг понял, что ему, да, всё равно. «Товарищ», «господин». Такая присяга, сякая присяга, третья присяга. Понял, что при любом раскладе он барин, а я пушечное мясо. Да и он-то не барин, а так.
По иронии судьбы в моей сумке лежала книжечка Чарлза Буковски, некоторые места из которой я помню наизусть:
«Причиной моего протеста против войны было не то, что придётся кого-то убивать или бессмысленно погибнуть, это вряд ли имело значение. А протестовал я против того, что мне могут отказать в праве сидеть в тесной комнатёнке, помирать с голодухи, пить дешвое вино и на свой собственный лад, в своё собственное свободное время, сходить с ума».
Засмеяв, зачморив энтузиастов далёкого прошлого, у которых была реальная большая Родина и которые были готовы умереть у безвестной Прохоровки, зная что в случае ранения никто не вытащит из канавы, ибо медсестёр мало, а мать и сестра живут за тысячу километров; засмеяв и зачморив, как собираешься ты, господин полковник, поднимать теперешних мальчиков в случае реальной беды? Заградотрядами?!
Рассказ назывался «Помнишь Пёрл-Харбор?»
«…Я не хотел, чтобы какой-то тип с горном меня будил. Я не хотел спать в казарме в компании здоровых, сексуально озабоченных, любящих футбол, перекормленных, остроумных, мастурбирующих, милых, напуганных, розовых, пердящих, скучающих по мамочкам, скромных, играющих в баскетбол американских мальчиков…»
Полковник бросил военный билет на стол.
«Ясно, товарищ полковник. Понятно, господин полковник. Разрешите идти. Служу Советскому Союзу. Слава России. Но пасаран. Чао, бамбина, сорри. Смерть придёт, у неё будут твои глаза…»
«Рано, парень, помирать собрался! — засмеялся офицер чином пониже, на которого я налетел в приёмной. — Ещё повоюем, нет?»
«Нет».
