Ничто не убивает веры в пиратскую вселенную так неумолимо, как всякие игры со стилями и жанрами, скачки во времени и заходы в вечность. А зачем нужна пиратская стихия, если её невсамделишность видна за много миль? В новом романе «Сокол и Ласточка» Борис Акунин отказывается от прежней роли брендмейкера, ведущего аудиторию за собой, формирующего её вкусы и представления о развлекательном чтении.
В новом романе «Сокол и Ласточка» Борис Акунин отказывается от прежней роли брендмейкера, ведущего аудиторию за собой, формирующего её вкусы и представления о развлекательном чтении.
Акунин пытается идти следом за очередными новомодными тенденциями и работать с содержанием чужих брендов. Путь этот оказывается тернист и неэффективен.
Навскидку
Выпустив серию романов об Эрасте Фандорине, Борис Акунин создал целостный мир русской дореволюционной авантюрности. Как ни относись к тому художественному миру, а он стал брендом, оригинальным и в то же время основанным на отечественной традиции.
Бренд Фандорина был внешне контрастен магистральной линии криминального чтива, эпатирующего некрасивостью, жестокостью и вопиющей алитературностью.
В эпоху поголовного увлечения отчаянным современным криминалом со «стрелками», «разборками» и «перетиранием темы», с «мусорами» и «братвой» Акунин выдал некую альтернативу. Тоже популярную и тоже криминальную, но с иным колоритом, с иным ритмом и словарём.
В серии «Приключения магистра» Акунин начинает с того, что доводит до последней степени стилизацию под старинную манеру письма — и монтирует её встык с приметами наших дней, с упоминанием контент-анализа и Киркорова, с олбанским наречием блогеров и, главное, обрисовкой профессионально-финансовых координат, в которых обретаются новые герои.
Навскидку — наследник прежнего Фандорина некто Николай Александрович и его семья живут несколько на обочине героев Сергея Минаева, но тоже в мире духless’а. Опознавательных знаков какого-нибудь иного мира у нового Фандорина просто нету. Может, потому о его консультационной фирме «Страна советов» и о нём самом в романе написано так мало.
Подробнее обрисована его супруга по имени Алтын Фархатовна — опять же теперь обязательно должны присутствовать какие-нибудь восточные ФИО, на дворе постполиткорректность.
Алтын — дама недосочинённая, вся из нынешнего социального натурализма. Этакий лёгонький образ шеф-редактора женского автомобильного журнала — для тех, кто воспринимает любое занятие без использования пилы или пистолета как валяние дурака.
Трудно заподозрить Акунина в полном незнании мира журналистики. Поэтому остаётся подозревать сочинителя в безотчётном стремлении ничем не нарушать самых массовых представлений об этом профессиональном слое.
Духлесс
Парадокс, которого не может усвоить Сергей Минаев, срабатывает и у Акунина: если оставить в персонаже лишь беглые социальные штрихи, то не получается даже и социальной достоверности, а одна скудная мифологема. Люди, красующиеся на рекламных постерах и увиденные мельком из проезжающего автомобиля.
Поскольку ничего, кроме желания получать большую зарплату и жить комфортно, у жены нового Фандорина нет, то ни сочувствия, ни даже интереса она не вызывает.
Однако не имеющий никаких духовных руля и ветрил, хотя и соблюдающий романтическую позу Николас Фандорин (только что не Никас) — тоже герой нулевой. Он не вдохновляет автора.
А если и вдохновляет где-то в глубинах авторского подсознательного, то автор это здорово контролирует и не даёт разгуляться своей симпатии. Эраст Фандорин после знакомства с таким наследником воспринимается как само полнокровие и шарм.
В классической беллетристике неудачливый в коммерции, однако образованный и обладающий хорошей наследственностью герой, как правило, был носителем нереальных концентраций обаяния, остроумия и элегантности.
Однако здесь современный Фандорин скучноват и аморфноват. Нельзя умиляться и восторгаться образом коммерчески слабого человека — современники не поймут. А никакие иные характеристики, похоже, человеку начала ХХI века нейдут. Никаких идей, кроме безбедной жизни в кругу семьи, этому Фандорину придумать не удаётся.
Я никогда не была поклонницей Акунина. Предпочитаю настоящие русские авантюрные романы Александра Вельтмана. Не нравился мне и Фандорин, особливо не устраивало ведомство, по которому он служил.
Но после «Сокола и Ласточки» я согласна на любую миссию для героя, которая будет шире стремления к финансовому успеху и приватному покою. Воротит от героя, который живёт интересами семьи просто потому, что у него нет никаких других интересов и концепций, как проводить время жизни.
Умиляться и сочувствовать Алтын, по идеологии преуспеяния, вполне позволительно — только автор никак не может выжать из себя нежных чувств.
В бой идут одни старики
Выходом из безгеройного тупика Акунин пытается сделать престарелую иностранную родственницу Фандорина, тётушку Синтию. Однако ведь и стариков современность не жалует, воспевая иллюзии молодости до гроба.
А потому инвалидной даме тоже заказан путь в главные героини. Вместе с Фандориным и Алтын тётя Синтия оказывается лишь обрамлением для сюжетной линии из классических пиратских столетий.
Вместо типичных представителей XXI века вперёд вырывается вечный попугай по имени Андоку-Мюнхер-Каброн-Трюк, а также Клара и капитан Флинт. Добрых две трети повествования ведётся от его имени.
Зря, что ли, киноиндустрия освоила образы человекоподобной артикуляции животных, а сценаристы сбиваются с ног, вкладывая в уста псов, кошек, крыс, бегемотов и зебр самые эффектные репризы. Раньше казалось, что Акунин в своё время слишком много читал.
Теперь кажется, что он слишком много ходит в кино и смотрит телеящик. И сразу думает об экранизации приключений магистра.
Логика соответствия мифам в духе Минаева и отсутствие душевной склонности к этим мифам выносит Акунина на просторы мифа «Пиратов Карибского моря», в мир, ставший вновь актуальным благодаря бренду Джонни Деппа.
Ну не про рекламодателей же и не про готический прикид попугаю рассуждать. Попугай-то учёный, напитанный восточной философией, которой, впрочем, совершенно негде развернуться.
Однако птичку жалко оставлять наедине с обрыдшим социальным пространством наших дней. Действие влечётся в прошлое, где корсары, отважные юные спасательницы, дикари, работорговцы, монахи, а также море, острова и клады составляют милый сердцу и знакомый с детства ландшафт.
Сокол и Ласточка. Сергей Минаев и Джонни Депп. Контент и клад. Что перевесит? Где прорвётся хоть что-нибудь настоящее?
Тяжела треуголка с черепом и костями. Тяжела она не одному Акунину, а, похоже, всей новой авантюрности, которая плесневеет от прикосновений постмодернизма.
Ничто не убивает веры в пиратскую вселенную так неумолимо, как всякие игры со стилями и жанрами, скачки во времени и заходы в вечность. А зачем нужна пиратская стихия, если её невсамделишность видна за много миль?
Развлекательная литература, как и вся развлекательно-авантюрная культура, смогла развернуться довольно поздно. Это произошло, во-первых, когда большинство оказалось выведено за пределы бурно событийной жизни. Тот, с кем и так постоянно происходит нечто неимоверное, не будет глотать сотни приключенческих историй. Незабвенный капитан Блад, помнится, любил читать Горация.
Авантюрное повествование смогло стать актуальной эстетической формой, когда потребовалось чем-то компенсировать повсеместную скуку и рутину повседневности.
Во-вторых, авантюрная развлекаловка развернулась вовсю тогда, когда религия отошла на второй план, а вера вообще потихоньку стала сходить на нет.
Вот тогда-то во второй половине XVIII — XIX веках на сцену мировой культуры и повалили неотразимые герои, в существование которых читатели и театральные зрители верили именно потому, что очень этого хотели и готовы были эту наивную веру в себе нести, что не отрицало адекватности в прочих представлениях о прошлом и настоящем.
На смену религиозной вере пришла вера эстетическая. Приверженцы высокого искусства стали верить в сложные душевно-социальные обстоятельства героев критического реализма. И самая широкая аудитория верила в приключенческие истории.
С тех пор большая аудитория верит в авантюрных героев потому, что это дорогие её сердцу человеческие типы, которых так не хватает рядом. Может, повстречай кто-то действительно какого-нибудь графа Монте-Кристо или одного из трёх мушкетёров, этот кто-то содрогнётся от такого знакомства.
Но подобных героев нет поблизости, их принадлежность к идеальному пространству грёз гарантирует нерушимую безотчётную любовь читателей и зрителей уже кино и телевидения. Укоренённость же авантюрных героев в историческом прошлом обеспечивает им статус достоверных живых людей.
Чистота жанра
Современный мир — тот, который очень современен, — начинает исподволь создавать трещины в этой достоверности. Значит, эстетическая вера становится нужна чуть меньше, нежели десять и даже пять лет назад.
Фильм «Пираты Карибского моря» покушается на очень существенную ценность пиратских историй — чистоту жанра. Именно чистота жанра гарантирует ощущение целостности, внутренней самодостаточности и достоверности пиратского универсума.
Как только посреди бушующего моря начинают оживать скелеты, разговаривать и вступать в конфликты с нормальными живыми пиратами, пробоину получает весь пиратский эстетический универсум.
Пираты были, есть и, скорее всего, будут всегда, как и преступники. А скелеты не оживали раньше, не оживают сегодня и, скорее всего, ещё долго не смогут воскресать.
Верить в то, что пираты интересные люди, на которых приятно смотреть, — это одно. Это идеализация истории. Верить в оживающих мертвецов, поднимающихся из морских глубин, — это совсем другое. Это попытка перестать отличать возможное от несуществующего.
Классическая авантюрная история может содержать любые допущения, корректирующие здравый смысл. Но в ней не должно быть откровенного нарушения границ правдоподобия.
Пособие по борьбе с кризисом
Как только в истории Акунина появляется вечный попугай, наделённый человеческим сознанием и сверхчеловеческими способностями, иллюзии достоверности исторических координат уже не возникает.
Как бы ни старался автор создать нетривиальный женский образ Летиции, разыскивающей своего отца на просторах мира, не открытого до конца, а свежего морского ветра и солёной крови уже не чувствуешь.
Повороты авантюрного сюжета идут своим чередом. Но невозможно всерьёз переживать за героиню и её любимого Грея — имя этого героя, видимо, выбрано с расчётом на аудиторию, реагирующую на неоромантизм в духе Александра Грина или признающую эстетизм модерна в духе Оскара Уайльда.
Однако мучают галлюцинации — слышится шуршание клавиатуры компьютера, за которым создаётся коллаж художественных миров, при столкновении утрачивающих своё обаяние.
И ведущий ЖЖ Николас Фандорин, и отважная Летиция в мужском наряде, и богатая английская тётушка в навороченной коляске, и обременённый восточной философией попугай — все пластмассовые. В таком мире закономерно плоховато обстоят дела с настоящим золотом.
Обрисовка финансовых проблем Николаса Фандорина превращает роман Акунина в род пособия по борьбе с кризисом. Как с ним бороться? Мечтать о наследстве или о кладе и даже заниматься поисками на свой страх и риск.
Кризисное время пройдёт незаметно. Однако этот рецепт автор держит для скучных других, а сам явно не нуждается в кладе и выжать из себя эйфорию поисков не в состоянии.
Вполне символично, что клада в рамках повествования так и не находят, — это признак сытой апатии, а не только сюжетный приём отсрочивания финала. Дар полной жизни, с которым так носится попугай, не посетил пока «Приключения магистра».
А другого клада авантюрному повествованию и не надо.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
