Подписаться на обновления
26 апреляПятница

usd цб 64.6794

eur цб 72.1111

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденция
Худлит  Острый сюжет  Фантастика  Женский роман  Классика  Нон-фикшн  Поэзия  Иностранные книги  Обзоры рейтингов 
Ольга Шамборант   среда, 23 февраля 2011 года, 09:00

Признаки жизни
Фрагменты книги эссе Ольги Шамборант, выпущенной издательством Arsis Books


   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог




Неужто вся жизнь до сего дня — сорок, пятьдесят, шестьдесят лет — шла для того, так долго долбила, вымывала, выдувала, чтобы сейчас так сложились складки, такой приобрёлся наклон, такая выросла борода, образовалась лысина, седина, близорукость, кривобокость?

Играет рояль. И кажется, что дело делается. Так замечательно, единственно правильно. Одним словом, дело в надёжных руках. И слава богу. Симфоническая музыка, несмотря на призванность и способность заполнить всё пространство мироощущения, так за тебя не работает. Она скорее олицетворяет всё остальное, кроме тебя, вполне изумительное, но обнадёживающее только при условии твоего какого-то соответствия, — как хорошая жизнь. А этот чёрненький, такой элегантный, безупречный, а вот, поди ж ты, взялся раздолбать задачу моей жизни. И ничего не просит, не хочет — по законам явления из другого мира. Соло на других инструментах всегда служит их самовыражению. Можно ими восхититься, возвышенно позавидовать их сложной и сочной гармонии. Но они делают дело своей жизни. А рояль берётся за все мои печали и так организует их, так излагает, что само их изложение гораздо существеннее их разрешения. Истинное утешение — это гениальная формулировка печали. Всё остальное — подмена.

* * *

Отрывки из новой книги эссе Андрея Битова: «Ещё есть категория «бессмертный», применяемая более к творениям, чем к их создателям, и лишь отчасти к их репутациям, с которыми мы ничего поделать не можем, которые прорастают сами, то есть действительно живут. Так что бессмертие — это судьба, то есть продолжение той же жизни, но уже за гробом. Не завершённая при жизни жизнь — бессмертна, и не оттого ли наши поэты предпочитали гибель, в которой мы, по традиции, виноватим общество?»

Сижу перед кабинетом врача. Линолеум — основное впечатление. Голые стены, поверхности. Стульчики с людьми, как реквизит театра теней. Все — кто как — сгорбились, скривились, читают, хотят заговорить, но не решаются, не хотят, чтобы с ними заговорили. Все видны. Все принесли сюда из дома свои ботинки, сапоги, нелепые костюмы, свою потёртость или относительное своё благополучие. А главное, свою печать своей жизни на своём облике. Вот, что это? Неужто вся жизнь до сего дня — сорок, пятьдесят, шестьдесят лет — шла для того, так долго долбила, вымывала, выдувала, чтобы сейчас так сложились складки, такой приобрёлся наклон, такая выросла борода, образовалась лысина, седина, близорукость, кривобокость? Неужели нас лепило, жало, мяло? И мы несём это как документ? Разрешите представиться! — вот что со мной жизнь сделала! И только это, собственно, она и сделала. Со мной. И мы интуитивно узнаём язык силуэтов. И ищем и иногда находим такую кривулину и загогулину, которая, как нам кажется, свидетельствует о подходящих, не противоречащих нашим представлениям о добре и зле мытарствах души и тела.

* * *

На пути к себе, к своей той жизни, ради которой живём, мы стоим, то смиренно, то бунтуя, в огромной очереди. Впереди нас — проблемы. Одних первоочередных тьма. Катастрофы подходят без очереди. Это могут быть землетрясения, смерти, болезни, клопы. Они грубо и с сознанием своего права, отодвигают нас, почти совсем отчаявшихся достояться, — назад, назад, назад. Вечная жизнь начерно. Только перепишешь набело полстраницы — рок опрокинет на неё чернильницу. Эта хроническая неудача, это ускоренное отдаление линии горизонта, это издевательское откладывание жизни — прямо по голове стучит, выстукивает, что так жить неправильно. Поняв один раз, что такое жизненная проблема, и как она разрешается, и что оказывается потом, надо бросить эти игры. Надо уйти в касание, халтурить в отношении общепринятого. Но ведь страшно рискнуть не собой, а другими. Как надо измучиться неизбывными неразрешимыми заботами, чтобы понять, что в тюрьме-лагере есть своя компенсация тяготам и ужасам — избавление от ответственности за других. Ты непосредственно ничего им не можешь сделать, значит — уродливая, но свобода. Одна задача, данная нам при рождении, — забота только о собственной душе при нашем строе достигается только в лагере.

* * *

Как в самой крупной жизненной неудаче, смерти, есть мощный кайф освобождения от бремени, рабства жизни, от всякой необходимости, забот, долгов, тревог и страхов, так и в каждом элементарном несчастье, в каждой неприятности есть свой маленький кайф, своё крошечное удобство хотя бы не ждать уже этого. Маленькие крахи не только увеличивают груз жизни, но и по-своему его уменьшают. Кое-что уже, слава богу, случилось, не всё уже грозит обрушиться. Поэтому люди, на которых сыплются неприятности постоянно и неустанно, получают некоторое пристрастие, претендуют на некоторое освобождение от многих жизненных требований, частично хотят допустить смерть в некоторые свои пределы, чтобы уже там больше ничего не случилось. Почему затюканный неудачами человек не хочет яркого улучшения, сопротивляется чуждому ему (как неприятна бывает новая вещь) выходу из положения? Потому что надо тогда отказать смерти от тех углов, которые ей уже сданы, и получен некий капитал, который теперь надо неведомо где наскрести и отдать, и вновь решиться на всё то, что уже смиренно проиграно.

* * *

Очень смешно выглядит спасение мира. Замечательные рерихи-ламы и всякие вновь севшие полулотосом норвежцы и голландцы предлагают какие-то картинки, годные лишь на ширму, и нестерпимо гнусные звуки музыки — вой болевых точек (коленок, тазобедренных суставов, зубов и прочего).

Вообще меня всегда потрясает смелость и наивность перехода от чрезвычайно частного к совершенно общему. А главное, достаточно сделать правильно какую-нибудь совершенно маленькую вещь — и не нужно всей жизни долгой. Непонятно, зачем повторять эти правильные ритуалы, если во время их свершения уже всё удаётся.

* * *

Как-то вера заставляет нас внутренне поморщиться. Да, конечно, наверно, нам всем — ну ясно, раз всем, то и нам, очень умным, — свойственна какая-то там форма веры. Такая материя, латающая дыры в наших познаниях. Ну, ещё можно более симпатично воспользоваться этим понятием, имея в виду, как мы светлы изнутри, как чисты наши помыслы, полные веры во всё хорошее. С надеждой всё ясно, с любовью ничего не ясно, а вот вера — тут какая-то неловкость постигает образованного и полуобразованного человека. Другая сторона такого же точно дикого отношения к вере, но «преодолённого», — это повальное нынешнее обращение всех и вся. А ведь отсутствие веры — как отсутствие личности. Любовь разлита в мире, к ней можно только пристроиться, ну, приобщиться, но в ней гораздо меньше индивидуального, чем в вере. Любовь над опытом, она всегда его и выше и больше, а вот вера непосредственно связана с нашим опытом. В чём определённость, неумолимость устройства жизни? В отсутствии «контроля». В науке любой эксперимент состоит из «контроля» и «опыта». Жизненный опыт — без контроля. Так вот, вера — это наш контроль. Твоя вера — это контроль в твоём опыте.

О знаменитых и безвестных страданиях

До сих пор не могу без муки и даже без слёз читать Евангелие от Матфея — про крестные муки. Не пережить. Хотя никому не было легче умереть, чем Христу, ибо Он знал то, во что другим остаётся только более или менее верить. Невозможно читать о гибели царской семьи, хотя они все тоже были исполнены сознания своего предназначения, избранничества, помазанничества и т.д. Не просто жили себе. Значение их жизни кучка убийц ликвидировать не могла. Мощная потусторонняя поддержка в отношении этих людей не успокаивает почему-то нас. И ещё нам так обидно, что Пушкина убили. В тридцать семь лет! Ранение в живот! Жена, царь, ненаписанные шедевры! (Кстати, религия большевизма нещадно эксплуатирует эту особенность человеческой натуры — жалеть гигантов духа, положения, таланта, и подсовывает своих идолов. Все эти мифы и сопли по поводу выстрела в Ильича и др. Это после стольких-то лет беспрерывной кровавой бойни).

И вот мы с детства принимаем эти легенды о нескольких противоестественных, противозаконных смертях-убийствах, и они стоят у нас в сознании, как слоники на буфете.

Неужто правда одни существуют для примера другим, и страдания зрителя с галёрки (его нищета, его рак, его разбитое сердце, его неразрешимые проблемы, смутность его души) не так важны, как дела трёх сестёр? Неужто дело в сформулированности мотива страдания? Тогда что же делает человечество всем своим крестным путём как не формулирует в муках то, что было дано? Мы все живём для того, чтобы работали законы, действующие на больших числах, чтобы избранные формулировать были нами, ветеранами броуновского движения, толкаемы под локоть — сформулировать, воплотить.

Похвала самоотверженности

Что можно сказать, в конце концов? Что — так уж человек устроен. Больше всё равно не узнать. Это синтез всем анализам. Ложь — его удел. Стыд — его предел. Безответственность — его страсть и идеал. Нравственная форма безответственности — религия. Безнравственная — государство. Добрый — это кто не знает, хоть выколи глаза, что он злой; или правда незлой? Злой — это, кроме всех злых, ещё и умный, который знает, что он недобрый? А потому — печальный. Умный Иннокентий Анненский считает, что Печорин добрый, потому что бросил слепого одного, как злой. А умный Печорин знает, что он недобрый, но догадывается, как следует Анненскому объяснять его поведение. Вот что это всё? Может, это такой спорт типа тенниса? Вечный этот спор обо всём, о сути и прочих атрибутах Бытия. Может, есть эти правила игры, да и как им не быть? Когда люди — всегда люди. И нужно им неизвестно что, но всегда одно и то же, и маскируются они всегда, чтоб незаметна была подача. Процесс, видимо, не под силу сложен для сегодняшнего дня. Любого сегодняшнего. Хочется ведь человеку себя суметь исхитриться уважать. Кто в детстве не мечтал вынести кого-нибудь поинтереснее из горящего здания. Тут и до поджога недалеко. Не то чтобы, но недалеко. Если уж наблюдается порыв, особенно экстренный, — дело нечисто. Правда, есть такие профессионалы исключительных обстоятельств, люди, ловящие кайф от риска, нереальности, обычно в силу событий своей прежней жизни пристрастившиеся к неординарным условиям существования, летучие бригады. Правда, видимо, есть этому предел. Вот космонавты как будто сильно страдают. Там, где нет кайфа, начинается труд. Что же такое, в сущности, порыв? Это прорыв в бытие без принуждения, без самопринуждения, это безумная мечта о слиянии собственного интереса с потребностью в тебе. В последнем откровении — это дезертирство от того, что некому, кроме тебя, делать.

Дыра борьбы

Противостояние, конфликт, схватка, борьба, бой, война... Раньше как-то больше рассматривались участники всех этих дел, стороны — борцы, бойцы, воины, противостоянцы. Мол, за что идёт борьба, во имя чего и прочая, прочая. А теперь — подустали тяжёлые народы, стали подсчитывать количество жертв. А эти уже — ни за что, никакие, никто. Одинаковые жертвы, так страстно вожделенное равенство.

Да вот ведь возьмите законы природы: борьба противоположностей, борьба за существование, казалось бы. Ведь с кем-то, надо полагать, а не просто такая физкультура.

Так за что же боролись нанайские мальчики? Ходят слухи — их даже распространяют ведущие теленовостей — про влияние солнечной активности на агрессивность народов и народцев. Но так далеко отсылать можно куда угодно. Марс, так сказать, покрыл Нептуна — и, извольте видеть, опять перестрелка. А главное — жертвы, жертвы. Старики, женщины, дети.

Что это? Регуляция численности популяции? Смутные, бестелесные законы природы стучат в окошко, зовут пойти ограбить склад оружия, напасть на поезд, подложить динамит? Может быть, это, наоборот, вполне в теле, якобы отстраняемые от власти, от кормушки, от корыта — вербуют, мутят, подговаривают, науськивают? Их вполне рациональное и экономическое желание хорошо жрать вечно и вечно отдыхать красиво правит миром? Не может быть. Лень даже говорить почему.

Хаос, разрушение структуры... Тепловая смерть Вселенной — это не то, что лежим мы на шёлковых кушетках, изнывая от жары, ни ветерочка, опахала не помогают. Нет, нет, это не отдых. Несовершение работы — не отдых, а как бы беспричинная, следовательно, бесцельная возня, пауки в банке. Волки от испуга скушали друг друга... Никто им не подсказал. Вот, именно, что Никто не подсказал, Никто не научил.

Всё просто. Только всего очень много и потому уже — сложно. Раздражение, принятое за отношение... Борьба в доме, в семье, конечно, всегда идёт: с курением, питьём, ленью, то есть вполне созидательная такая борьба. Иными словами, никто не хочет, чтобы, закурив, некто сразу помер или, не вынеся помойное ведро, потерял ногу. Такая борьба — с безволием, оскудением, и в первую очередь своим, — нормальна. Нельзя расширять сферу борьбы — вот в чём секрет. Самый милый вариант — это борьба добра и зла в собственном сердце. Тем более что и эта борьба приобретает несколько иной смысл, если согласиться, что нет нигде такого-сякого Зла, а есть оскудение Добра, успешно выполняющее функцию Зла. Всё сводится лишь к умению генерировать Добро, все конфликты гаснут только так, только Добро закрывает глаза на обиду, требует с себя... Да что пытаться переплюнуть сказанное апостолом Павлом о Любви: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит».

Вторая смерть

Что я могу? Ещё раз написать, что жизнь ушла, что действительность умирает? Что даже пейзаж только благодаря тому, что имеет другие меры Времени, ещё как бы есть. Но это конец. Не грех ли писать, когда это то же, что содрать уникальный наличник, никому не нужное свидетельство былого мастерства, с подохшей избы; внутри уже нет пола, развалена, растащена предыдущими гостями печь. Опишу-ка и я кусочек повалившегося забора, падающего в объятия куста, который некогда возле него рос. Ведь и сейчас красиво, а я воспользуюсь, что ещё красиво, что ещё есть кто-то, кому хочется умирающей красоты, и украду для него этот заборчик. И вот будет поп-арт. Искусство протяжённости смерти. Ведь безумна ещё красота сплетенья трав, шизофренически просты узоры кружев отцветшей сурепки. Она светла, а клёвер грозно тёмен, богат листом и только что зацвёл. А сныть — уж эта только не проста. Она сложна, и невесома, и высока, как пена над землёй. Куда ни кинь. А липы угадали когда-то много лет назад, что следует стоять по две. Берёза же одна, густа, тут вам не роща. Тут умерла свобода. На животах лежат дома-улитки, раковины-дома. Тут запустение доступно. Ушла жизнь, дома умерли и лежат на суше. Почему нежилой дом мгновенно рушится? Ведь не чинят же ежедневно-ежегодно жилые! Разве не видно, что умрёт природа? Вот брёвна. Как долго они жили после жизни дерева, а теперь ясно, что они — умерли второй смертью. Вот дранка. Она была жива, как лоснящаяся шерсть холёного домашнего зверька. И умерла — труха. Вот вам — тело без души. Ещё служат ностальгии органические остатки русского духа, ещё минеральное царство не настало совсем. Что будет потом? Археология? Каким словом накроется слой нашей псевдореальности? Здесь жили люди, которые вобрали в себя столько отравы, пропаганды, бессмыслицы, водки, и они отложат всё это слоем в землю, очищая экологическую среду — для кого? Нужно ли нам будущее? Так болит сердце по недавно ещё бывшему. Такая любовь — к прошлому или к его красивой смерти? Ответов нет. Есть невидимый жаворонок в бездонном небе.

Когда мы умрём, мы тоже умрём второй смертью.

Родина

Где Родина? Да вот она и есть. Разве не было понятно самому автору письма в редакцию, сколь выразительна подпись под таким письмом — 23 года, домохозяйка. А как всё понимает. Да и знает. А стиль... Только вот не находит связи между Медведковом, неотоваренными талонами на сахар и Наташей Ростовой на балу. (Что касается до «Аптека, улица, фонарь», то там, на этой улице, уже ни один талон не был отоварен.) Культура, жалуется автор письма, призрачна — орём на мать, толкуя о Гуссерле. Да, вот в чём штука. Не мешает Гуссерль орать и толкать в трамвае. И не мешают возвышенной жизни талоны. Некрасиво вокруг. Ну, можно с этим отчасти согласиться, но боль за красоту и выискивание её клочков по закоулочкам — это тоже духовная жизнь. Кто занимается культурой как спортом или бизнесом, тот не в счёт, тот в лучшем случае служит беспроволочным телеграфом для неофитов: мол, культура, есть такое понятие, она была, и мы погружены в её изучение. А тот «нежный толчок» душе, о котором говорит Набоков в «Подвиге», даёт всё же не специальная литература, как правило, во всяком случае не она. Наша Родина — это всё, что у нас в душе, и всё тут. И правильно, что русские писатели пытались родить Россию из себя. Чем не Родина? Чем не Россия? Что значит, была она или не была? Где?

Искусство, литература — это не истина. Это, конечно, делание, но не единственное, а лишь часть такая. Духовное делание может оказаться потом и литературой, и философией, и музыкой, и живописью, но обратный переход не так прост. Не надо преувеличивать роль искусства. И потому предъявлять ему претензии. Как и во всякой деятельности, в нём так много прикладных задач, много воспроизводства атрибутики нашего мира. Искусство делают люди. Феллини — вот кто в своём замечательном искусстве замечательно просвещает об искусстве. Почему же не наорать на мать? Что там такого запрещающего? А что, наши Толстые-Достоевские, что ли, не наорали ни на кого?

А что до зависти, что, мол, там, в Европе, всё так давно и плотно происходит, одно на почве другого развивается, новое старым питается, и культура на культуре растёт, — так это и правильно и неправильно. Ну да, там тесновато и трудно не заметить следы вчерашних достижений, да, есть, конечно, непрерывность, если плюнуть на Французскую революцию, — нам бы их проблемы. Вот там Пруст пишет — такое на пустом месте не напишешь, столько намёков на то, что следует уже тысячу лет знать в тонких подробностях. Казалось бы, это — культура. А Пушкин не культура? Так что ж, Пруст на мировой цивилизации взошёл, а Пушкин — на байках Арины Родионовны? Да нет, каждый из них — сам, один. Выраженное сознание и есть среда обитания культуры. А сознание может бог знает чем питаться, бог знает где ютиться.

Да, нет у нас отчего дома. Не умираем мы, где родились. Как правило, наше личное прошлое исчезает без следа, даже наша «миргородская лужа» из детства, увы, исчерпана и на её месте возведено или низведено. Дворик, где мы играли, перекроен, заасфальтирован. Школьный переулок просто стёрт с лица земли, на его месте стоят какие-то гаражи, зады новых передов. Про сельскую смерть домов я и не заикаюсь. В лучшем случае — крапива. Но всё это было в нашей жизни: и двор побыл, и дом, и сад-огород. И везде-то мы поискали и понаходили «красоту» и — отложили. И она живёт, заветная, в сознании. И никто нам не мешает с этим жить и выражать своё сознание как умеем. А если ещё хотим, а если жаждем — это ли не Родина!

Мы — общий враг

В очень раннем, ещё сталинском, детстве мне достались не от старшей сестры, а от кого-то сбоку, в наследство — карточки с изображением национальных костюмов народов СССР. Сейчас я уже не помню многого: были ли там карточки только с женскими костюмами или с мужскими тоже, было их шестнадцать, по тогдашнему числу союзных республик, или там присутствовали и автономные национальности. Мне упорно сквозь неправдоподобную толщу времени чудится Тувинская АССР. Что я о ней знала очень рано, это точно. Но откуда, если не из этих карточек? Это были фигурки, нарисованные на тусклой

сортирной бумаге тусклыми красками. Для твёрдости сортирная бумага была наклеена на такой же нищенский синевато-серый картон, похожий по цвету и фактуре на тогдашние тёплые трико с начёсом. Это была вполне уместная вещь для своего времени. Правда, у нас дома, в нищем контрреволюционном подполье, я стремилась к более изысканным и родным орудиям игры, и всё же эти необыкновенно примитивные картинки задевали моё сознание. Недаром я их запомнила на всю жизнь — как отложила до осмысления. (Правда, ещё отчётливее я помню деревянную свинью — доску с ручками и ножками на штырьках. И серо-чёрного сатинового мишку со швами от произведённых мною операций по поводу аппендицита, грыжи и заворота кишок. И многое другое. Однако назначение ободранных ещё моей сестрой до войны игрушек не вызывало сомнения — играть дальше, а вот эти штуки надо было либо вовлечь в свой процесс и сделать их просто персонажами своей игры, либо отдать должное являемой ими теме и как-то освоить её. Кажется, было и то, и другое).

Мне было семь лет, когда сдох Сталин. И то ли детство, то ли сталинизм — это эпоха, когда каждая вещь воспитывала и поучала. Уже тогда, могу поклясться, я ощущала упругую волну назидания со стороны Советов в стилистике этих картинок. Детским чутьём я просекала пропаганду, я их не любила, но часто к ним возвращалась, пыталась совместить их дух с духом моих игр, как бы — чтоб добро не пропадало. Я их разглядывала, я выбирала из них наиболее приемлемые, тосковала от собственной непримиримости к латышскому дурацкому кокошнику, переживала инопланетную чуждость многих косичек — на фоне искренней тяги к восточному халату и т.п. Самым свойским был украинский костюм, этот вечный атрибут тогдашних школьных карнавалов. (Но и наша общая «Ночь перед Рождеством»).

Я хорошо помню, что ощущала свою обязанность любить братские народы. Не желая подчиняться приказу, я рассчитывала, что я сама там, впереди, в жизни, полюблю их по-своему, частным образом, в своей жизненной ситуации. Они должны будут оказаться замечательными отчасти благодаря моей способности их понять. Потом такие именно случаи и бывали, только они прошли, и кто сейчас поручится, что выводы были сделаны правильно.

Если бы сейчас нашлись эти карточки! Сколько раз, сидя больная в кровати, я раскладывала их на чертёжной доске, лежащей на ногах, ожидая чего-то от созерцания и перетасовывания своего игрального хозяйства. Ах, если бы теперь убедиться, что эти убогие рисунки выражали национальную сущность каждого народа, теперь, когда так изменился ракурс…

Ход времени ещё с детства напоминал мне тот головокружительный фокус, который делает с пространством поезд. Помните ли вы, как зарождается в пространстве город, до которого ещё ехать и ехать? Как гигантская воронка от взрыва, заполненная сизым туманом и броуновским движением огоньков. Постепенно раскручивается мировая спираль, призрак города исчезает, появляются пригороды, растянутые тонким слоем вдоль железной дороги (им не видна пристанционность их жизни, нам из поезда она очевидна), и наконец — городской мост, из-под него выезжает троллейбус, череда неких задов несуществующих передов и — каменный таинственный вокзал. Фонарь, киоск, скамейка. Бедные люди, ужасные сочетания цветов в одежде, колючий холод или неожиданная, как в комнате, теплынь. И этот русский асфальт, покрытый археологическим слоем запустения, сортир — ожидаемый и случающийся шок. Но там, за декорацией вокзала, угадывается, кудрявится и манит тоска чужого места жительства. Заплёванная площадь, гористые боковые улочки, гнусный дом власти, памятник с протянутой рукой, стеклянный универмаг с одинокими товарами из кожзаменителя и искусственного шёлка. До или после города — горушка с оградками и крестами, до или после города — садовые участки, очень сильно смахивающие на те оградки, только с домиками-скворечниками вместо крестов и в низине, а не на горе. Всё это и мерцало вдалеке дымной чашей. Так и идёт время. Сначала — дымно предстоит, потом начинается тонким слоем, встречает фасадом, уводит в подробности и детали, свидетельствует о существовании глубины, микромира, проводит мимо, позволяет долго провожать взглядом, и вот уже — горушка с крестами.

Это чудо — ракурс. Ничего особенного я не узнала с тех пор моего детства и картинок, нигде от своего лица не пожила, ничьих колоритов не изучила, но что-то отложилось, какой-то ил незаметного опыта, и мне кажется, что теперь я бы увидела по-настоящему, зрело и трезво, те грубые и выразительные образы разных народов.

Я не знаю как следует из русской истории, но если бы я её знала, я бы легко подвела базу под обнаруженное мною без труда свойство русских нуждаться в других народах. Я утверждаю, что общение с инородцами является настоятельной потребностью русской души. Не зря Лермонтов на Кавказе торчал. Да все почти наши великие поэты побывали в той или иной мере кавказскими пленниками. Нам нужны Хаджи-Мураты, нужна вязь чужого узора, чужое многоголосье, иное отношение к жизни, иной моральный кодекс. Это всё нужно нам не как экзотика, а как поиски себя, глядя на других, уже себя нашедших. Ибо для нас каждый другой народ истинен и самим собой обретён, и только мы — в становлении-томлении и под вопросом. Мы — то ли были, то ли будем, тогда как другие очевидно есть. Правда, несуществующие в данную минуту, а лишь предназначенные существовать, мы не имеем недостатков, тогда как все другие имеют завершённый образ и обременены кучей недостатков и достоинств — наглядные пособия, чтобы мы выбрали из них себя. И мы отталкиваем и бракуем всех, и за спиной злобно-агрессивных обличителей — тошнотворная перспектива победы и поворота на сто восемьдесят градусов. Мы встанем тогда в тот же круг, но уже лицом друг к другу, и увидим, с чем остались, кто да кто. Это будет так же приятно обнаружить, как давно забытый бульон в кастрюльке. Это будет пустая ещё внутренняя Россия, где каждый только что воевал и продолжает ненавидеть. И всякое слово созидания будет вызывать тошноту, и разить ложью будет от каждого жеста. И никто нам не поможет. Мир расхристианился. Ненавидят врага, боятся врага, но никто уже не боится за этого врага, как патриарх Тихон. Совершенно прозрачна сущность озабоченности нами: если у них станет совсем плохо, они станут опасны. Теперь такая мораль — многое простить, чтобы поскорее обезвредить, а не для того простить, чтобы не увеличивать зло, чтобы любить, чтобы забыть, чтоб — отошло. Конечно, и это немало. Мы — общий враг, у которого отнимают не только колонии, территории, пушечное мясо, вассалов, мощь, но и цацки. Наше родное грузинское кино, нашу дюнно-сосновую родину Балтику, наше чудо — Азию, наши пристрастья, нашу эстетику, высоко задирающую нос, чтобы не чуять флюиды ненависти к нам. Нам вас подарили в детстве, подарки неприлично забирать обратно. А уж не будь у нас евреев, не было бы даже Розанова.. немыслима наша культура не только без евреев — её деятелей, но и без евреев — её ценителей. Ведь адрес есть у всякого слова и дела. Ведь вдохновение только наполовину подпёрто изнутри, а наполовину заказано снаружи…

И хочется, чтобы пожалели этих нетопырей, не умеющих жить складно, впадающих в крайности, мрачных и злобных, коварных и простодушных, нуждающихся и презирающих, которые, собравшись вместе, могут только соборно напиться, да и то — в полнейшем несогласии и готовности в любом сколь угодно малом коллективе выявить врага. Даже в одиночку.

Но нет, мы хотим рассказать-показать, какие мы на самом деле, но показать не своим (мы скучнее всего сами себе), а другим, которые зависимы от нас, и только в оценке нашей гениальности они — начальство. На них, на зависимых судьях, мы отработаем, обкатаем свою будущую мировую известность среди независимых равнодушных.

В глубине этих замашек и отторжений лежит, конечно, зависть и удивление, что такие неполноценные другие всё время более полноценно-реально живы. От зависти и похвальба далёким прошлым (не проверить) и далёким будущим (не дожить). Но зависть — это не дно русской души. Это мелочная реакция на боль. От чего боль? От неверия. Может быть, ни одной на-циональной душе так не больно — не верить. Либо они могут не верить и жить, либо их вера гораздо прочнее. Но русская потребность в вере огромна и почти неутолима. Те русские, кому эта вера давалась в полном объёме, и составили наших святых. А толпа верит тому, кто ей льстит. Народы, нам было лестно, что вы — наши братья! Как вам не стыдно!

Моя генетика

Нет, я не собираюсь торговать местом на кладбище. И не потому, что это Хованское — советское холерное, в глине, гранитных плитах и детских игрушках, но без деревьев. Продать можно и эту мёрзлую глину — один уже продал именно эту могилу. Не потому, что другие могилы — братские, тайные, неизвестные. Этим тоже можно торговать. Тех предков я не видела. Я знала, и долго, только одну бабушку, тёзку, на которую я вполне похожа лицом, плохими волосами, любовью похохотать и — дальше больше. Нет, примазаться к ней нет даже и малейшего намерения. Это совершенно невозможно. Мне хотелось только напомнить всем то чувство, которое может быть и стыдным, и праздничным, и даже торжественным или щекотным — это зависит от сути происходящего и наличия у вас чувства юмора, — это чувство присутствия в вас вашего старшего родственника. Доводилось ли вам сказать что-нибудь как-нибудь — и вдруг почувствовать, что в вас это сказал ваш отец или кто-то другой родной старший. Да и не только в словах. Вдруг с какого-то возраста начинаешь мочь взглянуть на себя со стороны и видишь свои ужимки, манеры, способ жизни, и видишь одновременно, что прямо блоками кое-что получено от родителей. Так вот, моя любимая бабушка. Куличи она пекла до пяти утра. Я — тоже. Всё делала очень медленно, захватывала всё пространство. Я — тоже. Прежде чем мыть жирную посуду, вытирала её бумагой (горячей воды не было тогда и там). Я, попав в негородские условия, «придумала» сразу такой же способ, а уж потом то ли вспомнила, то ли мне сказали. Как и у меня, у моей бабушки было полно подруг. Они назывались по имени-отчеству и были в моём детстве не людьми, даже и не образами, а какими-то непреложными понятиями или предметами меблировки мира. Она была им предана, любила их, они её, видимо, тоже. Но тут начинается та узенькая тропиночка среди моих смущённых чувств, тропиночка, по которой я отправилась искать себе оправдание. Живу на свете давно, и вот наконец меня обвинили в предательстве. До сих пор, долгие-долгие годы, все меня понемножку или помногу предавали, и никто не заботился, что я-то там сама, не пускаюсь ли подпольно и нечувствительно для них в разные бесшабашные предательства. Язык-то остёр, словцо-то... А вот нашёлся и на меня охотник — загнал в угол и уличил меня во многом, а в первую очередь в предательстве. Я и отпираться не пытаюсь. Знаю, знаю давно, хоть никто и не обвинял раньше. Сама ощущала, сама себя укоряла, сама била себя в грудь. Знаю свой грех. Но какой великий! Непуганый, целина греха, всю жизнь одним про других рассказываю, и словцо красное оттачиваю, и, рассказывая, сама для себя осознаю, и формулирую, и хохочу, хоть и горькие дела. Предаю огласке, предаю, предаю. Всех, на каждом шагу. Никогда никому таким образом вреда не причинила. Не т а м предаю. Не так. То ли версии обкатываю, то ли, рассказывая, сама слушаю и оцениваю. Что-то такое делаю, серьёзное аналитическое дело. Познаю, одним словом. Такое у меня оправдание.

А вот бабушка моя пресветлая тоже про всех хохотала. Подруги были в основном гимназические, уцелевшие девушки. Она-то тоже одна уцелела, хотя один из «смехов» начинался: «У нас в тюрьме...» И вот эти Александра Андреевна, Наталиванна, Татьяна Николаевна, Марья Иосифовна, Клавдия Михайловна (Клё), Зарины (все вместе — сёстры с братом). Так вот, бедная Мария Иосифовна была чрезвычайно глупа. Теперь никто не умеет быть глупым таким способом. Она служила (все они не работали, а служили) то ли в Доме кино, то ли в ЦДРИ — во всяком случае, там, где постоянно во всезапретные времена были просмотры каких-то других фильмов. Она, наверно, в зал пускала, что-то такое, и всё смотрела, а потом рассказывала приходившим её навестить подругам. Бабушка страшно смеялась, что М.И. не может справиться с пересказом сюжета, всё у неё концы с концами не сходятся. Замученная бестолковым рассказом, бабушка хотела уж по крайней мере узнать, как наконец разрешился киноконфликт. Она спрашивала у той что-нибудь вроде: «Ну, а как же вы говорите, а как же муж?» А та разводила руками и говорила только: «А вот так!» Ещё изумительная о ней история. Эта М.И. была особенной подругой Татьяны Николаевны, обладательницы неправдоподобно огромного носа и приёмной дочери-стервы (ту учили английскому ещё тогда и всерьёз внушали, что надо стремиться стать женой принца Уэльского, кончилось же дело тем, что она выучилась-таки в Инязе, стала стукачкой-переводчицей и жестоко обращалась с Т.Н., когда та умирала от рака). Так вот, муж Т.Н., когда М.И. зашла в гости, а хозяйки почему-то не было, стал «приставать». М.И. пришла в ужас и убегала от него вокруг круглого стола, увещевая и обращаясь по имени-отчеству.

Александра Андреевна была очень неприятной, у неё была какая-то бородавка, безнадёжное мясистое лицо и что-то вроде френча надето. При этом она, служа где-то, помогала в войну со жратвой.

Наталиванна была большая, столь похожая на Пашенную, что и добавить к той нечего. Мне кажется, она и сама ощущала себя в роли Пашенной. Она была очень неглупа, но тяжеловесно несчастлива в семейной жизни. Муж Яков Львович — учёный-радиофизик из медиков, еврей, интеллигентный человек, обожавший науку и баб. Сын — вялотекущий шизофреник. И она — умница, уступившая свою математику, запертая в доме, изнывающая жалостью и неудовлетворённостью в связи с сыном. Потом чудовищно неприятная невестка и внук — отрада, баловень, тиран, и новый виток неблагополучия с ним. Так вот, и она и Яков Львович использовали бабушкины доверчивые уши и отзывчивую душу для жалоб и доносов друг на друга. Бабушка приходила к нам и рассказывала маме-невестке то какой мерзавец Яков Львович, то какая деспотичная, чёрствая, негибкая Наталиванна — каждый раз искренне. Она их внимательно слушала, сопереживала, соглашалась с каждым по очереди. И, я думаю, это её не смущало. Никто не требовал от неё решительных действий, жаждали лишь понимания, и она понимала. А свести концы с концами? Тут и она, как Мария Иосифовна, могла только развести руками: а вот так. Я помню даже какие-то мягкие намёки моей матери, что так обсуждать с обоими не стоит, что-то робкое про предательство по крайней мере одного... что если они между собой выяснят про эти рассказы, будет обида, неловкость. Бабушка отметала такие угрозы. Она не чувствовала греха. Она сочувствовала обоим по очереди от всего сердца. Со мной тоже была такая история, совсем уж в других лицах и декорациях. Мои сокурсники, муж и жена, которые сначала жили в одном со мной кооперативном доме для бедных, «эмигрировали» из СССР в БССР, задолго до перестройки захотели, чтобы их малые дети выросли в частном, в настоящем, в их доме, а они бы разводили тюльпаны. Боже! На основе этого советского застойного детектива разыгралась шекспировская трагедия их любви, разбитой её родителями под боком, советской действительностью, её хамством, жлобством, болезнями детей, его замедленной, но неуклонной реакцией на происходящее. Они приезжали по очереди в Москву и приходили ко мне. И каждый рассказывал свою правду. Оба талантливые рассказчики. Ему я немного больше верила, ей, как женщине и матери, немножко больше сочувствовала. Я не объединялась с ними против, а старалась уговаривать за. Но я была их общей. Потом он прекратил ко мне ходить. Он взял на себя труд исчерпать эту двусмысленность. Но я могла бы и дальше, как бабушка. Ничто мне не мешало. Я была чиста. О! Я затронула такой Везувий Судьбы. Он извергает и поныне. Она уже с одной дочкой в Дании. Он — под Москвой. Младшая, ещё девочка, — одна в Москве. Но нет. Их рано предавать даже читательскому суду. Они ещё не знают, что с ними будет дальше.

Так вот, я хочу сказать и про Клё с глазами «как фиалки» (мерзкая старая коза с лицом, похожим на слово «бухгалтерия»), которая имела или воображала, что имела, любовников до восьмидесяти пяти, что ли, лет. Ах, они все просто исчезли. А Елена Николаевна, которая получала пенсию рублей восемь — двенадцать?! Она копила деньги на плащ цвета морской волны и подкуп лодочника (!), который взялся бы перевезти её в Турцию. Это уже после войны! У неё была только сестра в Медоне. Так по безумному легкомыслию она обратилась к Хрущёву, и он выпустил её во Францию. Тогда! Если бы моя милая хохотушка бабушка держала язык за зубами, кто бы узнал, что были эти одинокие, вычеркнутые из советской действительности люди. Хоть что-то, хоть эти анекдоты должны послужить им памятью. «Предательство, предательство!» А вдруг это форма благодарного отражения их бытия? Как умеем, извещаем мир о вас, клиенты дорогие!

Однокоренные слова

Мне моя бабушка рассказывала с хохотом, что в её гимназическом учебнике была замечательная фраза: «История мидян темна и непонятна». И всё. Про мидян — всё. У бабушки было замечательное чувство юмора, делавшее её счастливым человеком. Сколько же мудрости, однако, кроется за столь радостным вниманием к такой вот фразе в учебнике. Тут ведь главное — это добросовестное признание историков, что они ни черта не знают. И доверяют нам свою научную беспомощность. Вот где высший пилотаж. Ну, встретим ли мы теперь хоть одного учёного мужа, который бы хоть чего-то не знал. От этой фразы пахнуло чем-то бесконечно дорогим и родным — домашним. То есть косвенно можно предположить, что был этот дом и в нём что-то делалось для своих домашних доверительно. Своими руками, зато без обмана. Возможно, конечно, что на самом деле это просто ужасный, слабый учебник, написанный глупым дилетантом, который просто сам не имел достаточных знаний. Очень может быть, но мне почему-то кажется, вероятно, из-за того, что эта история идёт в комплекте с моей незабвенной бабушкой, мне настоятельно кажется, что тут всё же дело в честности и отсутствии гордыни у автора. Фраза смешная, но она звучит так интеллигентно, потому что сказано честно и без гордыни.

Вообще, мимолётная интеллигентность — острое ощущение, не слабее какого-нибудь чёртова колеса.

Недавно журналисты, самые невежественные в науке существа, сообщили, что учёные воссоздали с помощью компьютера — голос динозавра. Якобы они заложили в компьютер все параметры, накопанные и додуманные, и, конечно, составили программу типа «как оно воще бывает», ну там, какой голени и какому хвосту — какой голос подойдёт, — и вот раздался вопль, напоминающий несохранившийся на восковом валике голос великого певца. И будто бы это — Что-то. Вот Оно самое. Знание, которого недоставало.

Конечно, наука имеет много гитик, но тут дело не только в науке, в её гордыне и твердолобости. Тут попахивает всеобщей методологией нашего времени: эксплуатируя стремление человека к истине или хотя бы к правде — упростить задачу, а на сэкономленные силы и средства — наворотить прогресс, создать касты посвящённых и толпы благоговеющих или равнодушных.

Ну, голос динозавра, хотя и это, наверное, утка, но даже если и голос, то что с того, что он какой-то такой, а не слегка иной. А дело в том, что, получив знаний не больше, чем про мидян, нам демонстрируют не свою беспомощность, а — мощь.

Интеллигентность — это, по существу, только вопрос жизненных приоритетов. Честность, открытость, уважение к людям, скромность, идеализм... Ведь что мы, в основном, имеем — хамство, жлобство, барство и тоненькую прожилку интеллигентности, невидимое малое стадо её носителей. Люди, как на расы, делятся на тех, кто познаёт, чтобы ужаснуться или восхититься, и тех, кто познаёт, чтобы приспособиться. Первые трепещут за качество бытия вообще, вторые — за своё благополучие в частности.

Но вот среди тех, кто познаёт, чтобы ужаснуться, есть способные к любой жизни и есть склонные к бунту. Тут-то и сказывается драма всяческой духовности.

Ложная интеллигентность также бывает очень даже смиренная: на службе у любого режима она цветёт и пахнет, для неё цветочки на лугу, жена и дети в колыбели, черепки в музее — субстанция, а сталинские лагеря — акциденция, и плевать на тех, для кого лагеря оказались субстанцией, — они не поместились в поле зрения пенсне и дурно пахнут. В определённых кругах, где предпочитают, чтобы совесть им успокаивали античные авторы, а не генеральная линия, такая позиция очень популярна, имеется паства, набиваются аудитории — за отпущением грехов от имени динозавра...

Лжебунтари читали смелые стихи в Лужниках и по совместительству в Карнеги-Холле — и там и там — с разрешения ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ — и получали за смелость не сроки, а квартиры и дачи.

Боюсь, однако, что нераскаявшийся «праведник» — хуже грешника.

Интеллигентность и интеллигенция — только однокоренные слова. Принадлежность к чему бы то ни было — защита и доля власти. Интеллигент же обязательно беззащитен и лишён власти. Помните, Платонов сказал: «Я ничего не член». Это важно понимать, чтобы зря не надеяться на конгресс интеллигенции. Другое дело — поддержка образованных слоёв. Есть поэты, художники, таланты, умницы, пьяницы, сумасшедшие, нежильцы, очень мало, но всё же есть тактичные, деликатные, даже благородные люди, но никакой такой интеллигенции, для которой мыслим конгресс, не может быть.

На месте раны при её заживлении образуется рубцовая ткань, которая выполняет опорную функцию, то есть под-

держивает форму и объём органа, но она не может выполнять специфическую функцию повреждённой ткани. Наша интеллигенция в значительной степени — рубцовая ткань. Функционируют все необходимые институты — вузы, школы, театры, издательства, музеи и т. д., но процент интеллигентных людей

в среде интеллигенции ничтожно мал, такой же, как везде.

Их сила не в конгрессе, а во влиянии при непосредственном контакте, и то для имеющих уши. Это те самые слабые силы, на которых держится, если ещё держится.

* * *

Проснулась и смотрю в окно, где по бледному картону раннего утра пролетела птица. Господи! Это она в том, давнем, смысле пролетела или в каком-нибудь политическом, экологическом, эсхатологическом? Потом полетели ещё и ещё, как из пожара чёрные бумаги, все в одну сторону. Что там дают?

А в квартире запел наш чиж, понятный тем, что, подопечный, то есть для меня, он действительно «жрать хочет, вот и поёт». Так и живём. Так вот лирически и просыпаемся для нового дня, а не просто встаём, как из гроба, страшно и вертикально, по зову будильника. Ещё есть куда хужеть.

Противные

Вообще, человеческой вины не так уж много. Гораздо больше неумения. Вот, например, — противные. Часто очень противными выглядят люди, которые остро чувствуют какую-то глубокую правду, но не умеют её благородно так и бескорыстно выразить, в силу там какого-нибудь несоответствия природного чутья и жуткого воспитания или каких-нибудь других дефектов. Их начинает корёжить, они привязываются с непристойной критикой к приличным людям, к гармоническим членам общества, а те парируют эти комариные укусы мановением опытной руки, взлётом мудрых бровей. Публика счастлива — моральные ценности незыблемы, слава богу. Никакие провокаторы-вонючки — не пройдут. И так будет, пока кто-нибудь не сумеет хорошо выразить то же самое. Правда, пройдёт столько времени, так задумано (пока народится высокий уровень отрицания предыдущих достижений), что у тех достиженцев — уже не отнять. Да и сами великие критики в своей положительной программе обложатся — для питания новых поколений, чтобы было кого есть, с чем бороться.

Смешно, а противных жаль. Как бабу-Ягу и Кощея Бессмертного. Противный никогда не исправится. У него и морда такая, противная. Ничего не поделаешь. А если бы они могли что-то ярче и яснее понять, чем их импульс просто кусать за ноги, они бы уж и не были бы такими противными. И морда бы заиграла иначе. Какие-нибудь бы появились новые тени, как результат Света.

Ещё меня любите за то, что я умру…

Вибрирует низким голосом, поводит творческой рукой, скребёт умный висок, похлопывает вымытые дождями досочки стола в саду хорошей дачи. Светотень, ветерок задирает уголок верхнего листа рукописи. Интервью перед лицом смерти...

Мужчины кокетничают со смертью. Как с некой окончательной бабой. Которая как раз и оценит их по-настоящему. Не за красоту, не за уменье, не за мифы и легенды, не за версию их жизни, а по существу. И только это-то и страшно.

Кокетничают от страха. Причём всегда. Не только со смертью. Неужели страх непризнанья? Ну, по биологии ясно: ин-стинкт продолжения рода требует на определённом этапе, чтобы нас признали годными. В этом надо убедить жизнь.

В чём же надо убедить смерть? В чём заслужить её признание? Как будто есть последняя инстанция, когда мы ещё во власти влиять, когда что-то ещё зависит от нас. И вместо того, что бы правда стараться, — мы стараемся охмурить последнюю инстанцию. И если нельзя подтасовать факты, то хотя бы подтасовать мотивы.

Конечно, я лукавлю, уличая в грехе кокетства только мужчин. Старушки, одинокие или сошедшие с дистанции бесперебойного служения детям и внукам в силу каких бы то ни было обстоятельств, тоже приобретают эту разудалую манеру намёка, это заговорщическое подмигивание, мол, знаем-знаем, в этом теперь и есть наше новое обаяние. Можно подстрица под горшок, нацепить что-нибудь несусветное, — как же, как же, вот мы разжалованы-с, вот работаем божьими одуванчиками. И как нас уверяют учёные вот с таким интеллектом, что лобики крутые у всех деток, и зверушек, и птенчиков, чтобы мы умилились, и ясно, конечно, должно тут стать, что это — Эволю-юция, а почему, по какой такой мутации, все взрослые особи всех видов должны умиляться крутолобости, они уже не говорят, это досадные мелочи, не отражённые в условиях эксперимента.

Так вот, такие же красноречивые черты, как те лобики, приобретают и старушки. Боже, их кокетство, их героизм существования, неуверенное хождение на чересчур тоненьких, или слоново отёкших, или раскоряченных ногах, этакое канатохождение, балансирование между жизнью и смертью!

Между собой те, что попроще, обсуждают взапуски кладбищенскую тематику, как алкоголики выпивку. А избалованные мужем или известностью бабушки не могут так примитивно разрядиться, снять напряжение ожидания и предуготовления. Они капризничают, надуваются, важничают умудрённым тоном, проглатывают аршин и приводят примеры из своей жизни в назидание: «И тогда Константин Сергеич взял мою руку...» и т.д. и т.п. Боже! Конечно, тут много привычки, растления, но чем это обусловлено изнутри? Последний мужик — Бог, и предстать перед ним надо так... И хочется навязать ему этот жалкий скарб своих заслуг перед мировым процессом...

Кокетство со смертью служит новой формой обольщения людей. Но с привлечением предполагаемой области Незримого. Люди ведь не спасут, даже не обратят внимания толком на все эти усилия. Нет, нет, кокетство со смертью приходит тогда, когда делается практически ясно, что на земле уже дурить некого и незачем. И тогда уже на практике возникает ощущение Чего-то Ещё. Это цеплянье идёт как бы при незримом третьем лице, которое хорошо бы одобрило такой вот наш светлый образ. Жажда навязать своё решенье Страшному Суду смешна и выдаёт ужасную замену веры — страх веры. Страх измерить себя по абсолютной шкале.

Вообще, жизнь кончается задолго до смерти. Когда человек перестаёт пользоваться собой как инструментом познания, он становится клиентом дамы с косой. Он мог устать, заболеть, сбиться, разучиться — когда материя очень слаба, она становится первичной. Ведь именно на самое слабое звено идёт равнение. Скорость всех процессов определяет самый медленный. Умирание — это целый путь, долгий, такой же неправильный, как жизнь. Никакого нового опыта в нём нет. Меняется лишь адресат, кому глазки строить.

Крушение животного мира

Очень много говорится и думается о душевных крахах молодости. Все эти Вертеры и прочие Байроны. И сам наш Лермонтов. Скорее всего, они просто вундеркинды испытания чувств и чувствования мыслей. Окончательные боли их посещают рано. Но ведь — не так громко, но «всё до конца» — и мы все прочувствовали в молодости — рано, талантливо прочувствовали, а потом, поняв «бессмысленность существования», начали свою более или менее нормальную жизнь, не послушавшись скорбного духа. То есть те, вышеназванные, — послушались скорбного духа. Так очевидна была истинность добытых знаний или так слаба инерция жизни — это невозможно понять, хотя бы потому, что инерция жизни скорее не из-за сильной жизни, а из-за летаргии духа.

Невменяемость молодых и служит продолжению жизни до вкушения плодов истины, не только некогда понятой умом и сердцем, но и допущенной вершить ещё одну судьбу.

Однако сказка о золотой рыбке не о жадной бабке, а обо всех нас. Непомерность, возрастающая непомерность притязаний, слепота в отношении реальности обнаруженных истин и законов — в начале, и бесповоротные разбитые корыта — на склоне.

Разбиться может любое из облюбованных вами корыт. И разобьётся. Любое самое благое дело принесёт вам крах, утраты и ощущение молчаливого присутствия не учтённых вами законов.

Поговорим о таком, казалось бы, не только безобидном, но и благородном даже направлении жизни, как любовь к животным. О таком отчасти одностороннем отсутствии слепоты сердечной в отношении беззащитных и безгрешных.

Что тут дурного, злого, вредного кому бы то ни было? Почему эта любовь будет наказана жестоко — через страдания тех, кого так любишь и жалеешь...

Любя, мы узурпируем роль Всевышнего в отношении любимых подопечных. Мы сами начинаем полагать, что они полностью вверены нам и мы, при условии добросовестности и самоотверженности, можем их защитить, уберечь, сохранить. Практика, питающая это заблуждение, может длиться годами, — тем страшней и непонятней удар — не защитили, не уберегли, не сохранили...

Допустим, гармония вашего служения и их процветания длилась годы. Конечно, через болезни, страхи, уколы, пипетки, ночные ветстанции, где по кафельному бункеру ада ходят неприкаянные добряки, держа в объятьях больных — поникших, смиренных, из которых не все выживут; где стоят на рентген, к хирургу, трепещут, надеются, остро живут настоящим. Конечно, через вставание по ночам — кого-то тревожно вырвало или кот пометил слишком близко к носу, до утра не дожить, через борьбу за их здоровье, через страх за их пропажу — к Утрате. И произойдёт она не идиллически, а разверзнутся все страшные кафкианские бездны неправдоподобия реальности и нереальности искомого варианта правдоподобия. Вас подведёт ваша уверенность, что вы овладели искусством содержать подопечных. Вас подведёт ваше заблуждение, что вы и только вы организуете их бытие. Вас подведёт всё. И начнётся ужасное балансирование между смиренным пониманием фатальности случившегося краха и острожалостным стремлением — искать, спасать, добиваться. Вы будете всех расспрашивать, вешать объявления в надуманных местах, стараться разглядеть трупик в густой траве, вы будете обещать вознаграждение и откладывать эти жертвенные тысячи ненасытному богу — Похитителю Беззащитных. Кто-то скажет, что видел часа два назад, — это через две недели тщетных поисков! Невыносимей боли не придумать — вот, видели, но вы совершенно явственно чувствуете, что всё равно не найдёте. Эти два часа упущены навсегда. На какую-нибудь прилежащую к пространству Утраты территорию вас не пустят — это будет «объект» или даже просто пионерлагерь. Вы будете ходить вокруг непроницаемого забора и взывать, а дети, вахтёры, уборщицы будут глумиться над вами своим равнодушием, уравновешенной нормальной жизнью, которая вам в вашей камере пронзённого сердца — недоступна.

Какой-нибудь статист поговорит с вами участливо, выскажет сочувствие, предположения, и вы ощутите, что ваше состояние меняется без изменения обстоятельств, то есть ваши нервы уже зажили своей независимой жизнью, и вы, при всём желании, при всей страстной готовности служить успеху поиска, — просто не умеете. Вы соскальзываете в какой-то боковой карман ложных хлопот и чешете не там, где чешется.

Вы действительно не знаете, что Случилось. И не узнаете. Растерянности перед фактом нет предела. Даже безмерная усталость от поисков потерянного или борьбы за жизнь умирающего животного не может заглушить муки совести. Смирение после этих мук наступает не светлое, как при доверии Богу, а тупое, мусорное, после неумелых транквилизаторов доводов благоразумия, после объятий халтурного отношения, в конце концов, ко всему, после заговорившего в полный голос инстинкта самосохранения.

В осадке останется очень важный вывод, который никогда не усваивается с первого раза. Мы не хозяева ничьей жизни. Мы держим зверей дома, мы научили их любить нас, но мы не в состоянии осознать этот новый аспект их бытия. Не в лесу, не в сказке, а внутри и поверх цивилизации. Никакие этологические сплетни и экологические вопли не приближают нас к пониманию того, как управляется судьба любимой кошачьей мордочки или парализованного чумного щеночка, уже только ползущего — к вам. Наши ли они? В какой степени? Какова должна быть та суровость жизни, которая предотвратила бы её жестокость?

Характер момента

Чем обеспечивается ощущение жизни? Застающий себя за этим ощущением — как бы автор, одновременно переживающий и материю и дух происходящего. Некое па в сторону-вверх от происходящего — условие овладения минутой Бытия. Так было всегда, в самые жуткие и безнадёжные исторические времена «авторское» состояние было некой привилегией, некой неподчинённостью узаконенному гнёту обстоятельств. Вы брали, к примеру, такси, будучи бедняком, и это было легко. Не легко поймать зелёный огонёк, но легко пойти на это. И тогда зажатость обстоятельствами жизни, хотя бы в форме железных топорщащихся спин сограждан, их колючих авосек, врезающихся в ноги, а позже — наплечных спортивных сумок, давящих под дых или в ухо, в зависимости от роста владельца, пытающего вас Настоящим, — эта зажатость отступала, она была лицом и духом системы, по отношению к которой отсчитывались минуты свободного дыхания.

В каком-то смысле «Зелёный шатёр» — это реквием по мечте и вольная иллюстрация к финалу «Слов и вещей» Мишеля Фуко, выполненная на высоком беллетристическом уровне. Однако называет Улицкая книгу не как-то иначе, но «Зелёный шатёр». В её партитуре нет случайных нот и движений, и повесть «Зелёный шатёр» с образом плавного входа в смерть не зря помещена в центр композиции. Это книга о смерти, об умирании не столько эпохи, сколько об уходе населявших её людей. «Век скоро кончится, но раньше кончусь я», а вместе со мной все мамки, няньки и дядьки, спящие вместе с Джоном Донном. Ковры, посуда, Москва, Сталин, Брежнев, Сахаров и Солженицын — всё конечно, кроме музыки, бесплотным духом носящейся над миром. Можно назвать её «музыкой сфер», «духом истории» или «хорошо темперированным клавиром», суть от этого не изменится.

Как бы низко ни находился соавтор Бытия, он всегда в привилегированной упаковке отчуждения любой ценой. Он как репортёр с блестящей камерой и шикарной бедовой спутницей с летящими волосами, усаживающийся в хорошую спортивную машину на продувном и простреливаемом пространстве слаборазвитой страны. Он более судит и комментирует происходящее, чем зависит от него. Это вовсе не значит, что во все времена он каким-то образом материально выше общего уровня порабощения, он выше метафизически, если я правильно употребляю этот термин.

Парадокс — всегда подсказка об устройстве мироздания. Есть ли чувство меры у структуры мироздания — трудно сказать. Это придётся испытать. И сейчас нам, на исходе сил, становится очевидно, что многое ещё придётся испытать, что инфантильной избранности в форме бедняцкой самоустраненки эпохи тотального гнёта — пришёл конец, что полёт шмеля отменяется в связи с нелётной погодой, и самозванцы духовной жизни будут низведены новым ударом на новом повороте Судьбы. Верхний слой будет занят согласно купленным билетам, и никаких вам откидных мест. Если всегда нишей избранности, даже в самом низу, было «лица необщее выражение», иногда даже в форме порока, если заключённый, вор, гомосексуалист был внутренне свободнее от пайка из общего варева жизненных обстоятельств, то теперь характер момента в том, что лапа безжалостного Процесса ложится именно на внутреннюю свободу.

Автор забит в мокрый изнутри, холодный и душный автобус вместе со всеми, бедность тяжёлой сумки, дырки на перчатках, автор забит и молчит, как все. Им владеет холодное и тёмное предчувствие холодной и тёмной дороги от автобуса до дома. Его мысли даже тяжело не трепещут на ветру, даже не хлопают, как брезентовые фалды грузовика. Вывалившись со всеми, объединёнными только общей участью, в лужу остановки и даже в относительном одиночестве продолжая свой путь пешком вдоль девятиэтажных нескончаемых домов, в темноте, сырости, зажатости между сугробами и помойками, себя можно почувствовать лишь говном, продвигающимся по кишечнику вследствие некой перистальтики.

Одиночество, которого раньше одного хватало на авторскую позицию по отношению к миру, системе и т. д., теперь каким-то новым приёмом разбито в пух на одинокие попытки добраться до дома, до родного разгрома — и рухнуть.

Гуманитарная помощь

              Памяти Валентины Егоровны Молчановой

                      Был в деревне, видел чудо –
                      три колхозника сидят,
                      зубы чёрные, гнилые,
                      лошадиный член едят.

                        (Частушка)

Вот, всегда непонятно. То ли это возраст такой, то ли эпоха такая. То ли то было детство, то ли сталинизм. То ли конец света, то ли конец жизни... Отчего всё так стало видно? Время — это и загадка и отгадка. Куда испарились вековые устои?

Вчера я зашла за молоком к В.Е. — старушке. Только наверняка при этих словах возникает неправильная картина: какая-то дачно-господская «я» снизошла за кринкой молока в летнем платье и босоножках на пробке — к такой бабушке-старушке, козочке в платочке. Чёрта с два. И нет у меня ни образа дамы, ни летнего платья и проч., и старушка такая — одна. Никакого лубка, ни советского, ни посконно-возрожденческого.

И у бабки с сыном-алкашом за пятьдесят, и у меня с сыном к шестнадцати — ежедневно не получается жизнь. Мы бьёмся, а она разбивается о разных сортов немоготу. Старушке через месяц будет восемьдесят, голова в полном порядке, всё больное, «нога ходить не даёт», «спина сидеть не даёт», а всё остальное не дают другие надорванные органы. Только глаза ясные смотрят, рот говорит, сквернословит, смеётся, душа болит, жалуется, сердце сто раз разбито. После дойки утренней ей часто делается плохо, слабость, головокружение. К врачу нельзя — столько всего, что сразу заберут в больницу, а сыночек с коровой не справится. Без матери, как без паровоза, пойдёт под откос сразу. Предлагаю ей кофе — от слабости. А она мне рассказывает, что прошлой зимой она получила гуманитарную помощь, показывает буквально ведра из-под какао, ещё чего-то и ещё чего-то, мешок сухой картошки и говорит, кофе было очень много, она всем дарила. Вот в эту совершенно глухую деревню в Костромской области, где живут постоянно только в трёх домах пенсионеры-инвалиды-колхознички, — уже залетала гуманитарная жратва! И они с Ванькой какао просто ели ложками. В.Е. говорит, что у них «видать, прямо потребность была». Не варили на своём родном дивном молоке, не прочли по-английски про 1 чайную ложку на чашку и как сперва размешать, потом варить, потом капнуть в холодную воду, чтобы проверить на готовность, не мудрили ни по опыту, ни по инструкции, а просто хотели помощь.

А я и рада, что она получила что-то в жизни бесплатно и вкусное. Вот уж поистине — неопознанные питательные объедки. Эх, залётные! Но от этого покачнулись вековые устои. Ведь ей всегда надо было колотиться весь год изо дня в день: сено, огород, молоко, водка, и снова — «за грибам, за ягодам» — не для веселья или украшения стола, а чтобы есть. Скудно, однообразно, мало, просто — просто есть.

А хочется — шоколадных конфет, Марианны. Неужели на Западе они всё это делают, потому что им тоже хочется этого — сникерсов, сериалов? Или это жидомасонский заговор против наших вековых устоев — вековать на медленнопереваривающейся картошке, посаженной из последних сил и выкопанной на холоде, дожде, глине. А ягоды пойдут сушёные зимой в каменный пирог, а грибы — придёт пьянь и закусит. И все труды принесут только воспроизводство ситуации, и только всё более потраченные силы будут всё больше служить углублению и усугублению.

Но ведь этот отборный, как наш мат, картофель режут, сушат и фасуют в очень импортные мешки, а какао перемешивают с сахаром, сухим молоком, ванилином и ещё чем-нибудь — тоже не только удивительные поточные линии, но и люди. Тоже однообразный, тяжёлый, бессмысленный, кроме зарплаты и конечного продукта, труд. Да не на благоуханном лугу, не под чистым небом и чистым же дождём, не в знакомом до боли, родном и вечно невообразимо красивом лоне, а в цехе, каким бы он там ни был.

Может быть, они делают сей «колониальный товар» прямо для недоразвитых народов? Да вроде нет. Сами тоже имеют недоразвитых потребителей. Побольше сахару, чистый солод, сухое молоко придаёт силу (почему?!), и толстый-толстый слой шоколада — и больше ничего не нада. Весь день и всю жизнь. Но я вижу перед собой синие глаза В.Е., излучающие утешенность стольких ранок души, что — какая бы это была реклама их вонючему какао, — кто понимает.

Бродский, когда в начале перестройки его спросили будто бы, чем можно сейчас помочь советским людям, будто бы сказал: «Таблетки, только таблетки». Но Западу слабо создать нам всесоюзный хоспис, чтобы мы ушли, не чувствуя боли.

Господи! А ведь загвоздка в том, чтобы взрослые, не малые и не старые, решились бы не балдеть, а из кожи вон вылезти ради других. Сделать не для себя, а для других — действительно для старых, малых, будущих. Сделать хорошо. Не среднего класса у нас нет, а среднего возраста, который бы всё сделал для других. Ещё одно поколение потерялось... Ждать, пока ИХ выгода превратится в выгоду для всех, — никто не дождётся. Одни исправно и пусто умрут, другие будут спасаться изо всех сил в одиночку — бежать. А третьи станут материалом чужой выгоды. Западные гуманитарные таблетки делают этот процесс не таким бессодержательным для жертв.

Гибель промежуточного звена

                    Имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
                    То ли Духа Святого, то ли поднятой пыли дворовой.

                    И. Бродский

Возможно, в школьном варианте дарвиновской теории происхождения видов и нет никаких неувязочек, я не помню. Скорее там, в этом пересказе, — всё в ажуре — новые формы закономерно надуваются ветром времени и безжалостно бракуются или приветствуются молчаливой, но азартной окружающей средой. Однако уже потом какие-то вышли разрешения, правда, не усомниться в закономерности процесса, а отнестись к нему более взволнованно — вот, мол, не хватает всё же будто бы некоего промежуточного звена между совсем ещё обезьяной и совсем уже человеком. Не откапывается такая «летучая рыба» в этом самом интригующем разделе.

Некоторые, конечно, недавно тут спохватились при виде одного из силовых министров — вот оно, недостающее звено! Но наука на нищем пайке забралась в такие прикладные дебри в надежде на субсидии, что просто не смотрит уж совсем пытливым взглядом по сторонам. Короче, наука проморгала, а политика проглотила, принесла в жертву, и опять — звена не видать.

Да тут, пожалуй, и нет ничего удивительного. Рок, это рок жадно парит над деталями, выдающими методологию «самой природы», и выхватывает их из картины жизни. В человеческом обществе с этими самыми промежуточными формами дело обстоит так же безнадёжно и печально, как в естествознании. Есть множество людей, в силу социальных катастроф оторвавшихся от своего «вида», возможно, не совсем случайно, а в результате некоего уже имевшегося минимального отличия, — оторвавшихся и полетевших. Но тут вам не распространение семян в природе, где каждый крючочек рассчитан на определённую шерстинку, а семечко, выкаканное медведем подальше от ягодного куста, даст начало новому растению. С людьми немного сложней. Эти высранные по всей стране остатки пожранных революционным медведем определённых видов — погибли или выжили, но погибли в смысле принадлежности исходному или новому социальному виду. Я знаю массу случаев, когда они даже перестают размножаться. От этих людей не остаётся ничего.

Где они, эти переставшие быть кем-то и не сумевшие стать кем-то ещё? Конечно, они есть и под боком, в Москве, но тут, в этом центре кристаллизации слоёв общества, они быстро классифицируются как лимита (от общаг до высших эшелонов), как бомжи, свободные художники, панки, шизофреники и т.д.

и т.д. Нет, прожить всю жизнь, не пробившись ни в один разряд, пропарить в уме выше или хотя бы мимо своей формальной стези — это удел ещё и деклассированных мест обитания.

Да что толку вам указывать. Вы ведь не поедете сначала на электричке не меньше двух часов... Ну, это бы, может быть, ещё и можно было бы — прокатиться, глядя в окошечко на сладенькое, но уже не вкусненькое — нынешние пейзажи за окном, — зады, зады, ржавые вагоны, цистерны, лежащие на траве, ангары, заборы, свалки, помойки, свалки, помойки, наконец, дачи отставников той эпохи (дачи «новых» не видны, их подъездные пути — шоссе), единичные признаки жизни — подмосковная коровёнка на лугу на верёвке, носительница очень дорогого молока, мелькнёт парочка подростков на велосипедах, задевающих вывалившийся из-за забора куст при повороте с улицы Лесной на Железнодорожную, и, если повезёт, — то пятна света и тени — то ли лес не был полностью вырублен при застройке, то ли старые дачи разрослись, как кладбище, — одним словом, некоторые кущи ещё в отдельных местах имеются, однако и среди них вдруг выпрыгнет из-под земли городской микрорайон, метастаз какого-нибудь города-спутника, города-ракеты или города-танка.

Так вот, надо долго ли, коротко ли ехать электричкой и оказаться на станции, от которой дойти до автостанции. Сам Красноуродск будет устроен типово: старые двухэтажные деревянные дома с коммуналками, в прошлом с печками, где дерево и теперь, в новую эру газа и электричества, старое дерево стен, перил — пахнет керосином-коридором, где, несмотря на барачность форм, есть деревянное содержание с заветными штрихами — щели, крылечко, навес. Это не красота, но достаточная задушевность для детского эстетического ощущения жизни — как сорняки, например.

Но среди этих ветхих сорняков поднялись и глушат их бетонные бараки новой эпохи, может где-нибудь на отшибе «встать» какой-нибудь инвалидно-короткий проспект, поблёскивая стеклом универмага.

Это — город. Там, в глубине, ещё должен быть сталинский археологический слой — кирпичный мирок со своими подданными. Но как всегда у нас — все эти элементы города не связаны, разделены пустырями, свалками, местами для распития, кустами для изнасилования, стадионами для избиения.

Но я вас зову даже не в этот гармоничный по-своему и вполне социальный мир. Пошли дальше-больше. Сядем в автобус, их много, маршруты разные. Поедем туда, где нет ничего исторического, не в деревню Федотки или совхоз «Заря», а в какую-нибудь аббревиатуру, где советская власть — на ровном месте. Вот, например, ЦМИС — расшифруйте, правда, потом, а то уйдёт автобус.

Изредка удаётся прочувствовать, что живёшь на земле, на планете, поверх географии. Но дурная география подмосковной глубинки, где исходный ландшафт разрушен до основания, а затем... затем кое-где выстроили на пустых местах какие-то обрывки посёлков: если совхоз — одноэтажные бараки, если же, например, ЦМИС — то четырёх-пяти. Автобус остановится — с одной стороны щепотка домов, с другой — бескрайний, каким-то чудом некрасивый, простор.

Я думаю, тут тоже есть какая-то основная социальная группа, по праву занимающая поверхность ЦМИС. Но вот, допустим, путём обмена, крушения неблагополучной семьи, раздела имущества кто-то посторонний затесался в стройные ряды цмисовцев... Основа жизни чужаков — телевизор. Казалось бы, он призван создавать иллюзию равенства. Ну, конечно, все одновременно видят и слышат одно и то же. Но в глухой деревне, например, силу воздействия сохраняют только сериалы, — ну, невозможно в безмолвном окружении полей и лесов отреагировать живо на правденку-сиюминутку взорванных алжирскими террористами автобусов. (Даже во время нашего знаменитого путча старушка, у которой в избе мы, деревенские дачники, прильнули к телевизору, дремала-дремала, роняя голову после дня сельхозработ, но один раз встрепенулась и спросила: «Пенсию не отымуть?») После «новостей» надо ещё выйти загнать скотину, то есть сразу оказаться в тиши и стрекотах мироздания. С небом, туманом, неподвижностью или порывами беспартийного ветра. А вот в беспочвенных поселениях телевизор — руководитель, друг и начальник. Там у телевизора могут жить промежуточные звенья эволюции. У них есть вкус. Откуда взялся Он? Бедная Лиза! Информацией надуло. Да ещё, может быть, какой-нибудь дальний или продвинутый родственник приезжал из какого-нибудь города-на-Крови и научил, что любить, а главное — что ненавидеть. И если среди псевдоцмисовцев есть любящая мать, одинокий брат — они поверят всем сердцем пришедшемуся им по вкусу — вкусу. И будут жить двойной жизнью промежутка, телом они будут больше всего беспокоиться о картошке (или где-то посадить, или где-то закупить), а душой — прилежно-правильно, с ощущением торжественной новизны, угадывать, как на какую информацию, музыку или пропаганду из ящика — реагировать.

И эта отрава, этот вкус помешает им принять участие, но не защитит от участи. Старой матери, правда, он даст более богатую эмоциональную жизнь на месте, однако лишит товарок, а сыну вкус помешает жениться, случиться, стать кем-то и чем-то. Он будет опираться в душе на идеалы, которые являются чужими достижениями, и не решится на свои собственные. Его отличие от серой цмисовской массы будут ощущать, но оно воплотится не более чем в романе с начальственной дамой, удобно отвлекающем от самореализации, как тот же телевизор. Играя в игру про настоящие ценности, он будет «собирать джаз» или прибьёт больше, чем у соседей, книжных полок, заставив их рекомендованной литературой. Кто может знать, что и как он прочёл. Кто вообще что прочёл? Это так интимно. Может, как раз он и прочёл. Нет, не тут его промежуточность.

Господи, дай сил написать, подогнать подсмотренное под концепцию. Помоги, Господи, этот грех инвентаризации так близок к раскаянию. Возможно, бездарность поможет мне согрешить не так крупно, получится, например, неузнаваемо или почти ни одна душа не прочтёт. Веруя в справедливость любой участи, решаюсь продолжить.

Именно вкус и пропасть между ним и собственными проявлениями не дают укрепиться нигде и ни в чём. Вы можете мне немедленно возразить, что никто не пишет, как Пушкин, но Пушкина читают и любят все. Так что ж? А то-то и оно, что Пушкина читало по-настоящему столько человек, сколько вообще не водит глазами по буквам, а имеет достаточно высокий уровень восприятия или дар. А всесоюзная любовь — это так, «анчар», отгадка во всех кроссвордах. Но дело, конечно, не в том, что не создают ничего на уровне якобы их вкуса, а в том, что ничего не создают, и вкус — не их, но они в него вцепились вместо жизни.

Практически все люди живут с камнем на сердце — с тоской знаний о себе. Чтобы не застрять в промежутке, если уж к тому дело идёт, нужна огромная энергия. Это не энергия правоты, а энергия Рока. Роковая энергия осуществления. Уж чем она питается, лучше и не задумываться. Это даже не энергия карьеризма, заставляющая людей попадать из провинции в Москву, а уж тогда и дальше — в Нью-Йорк. Роковая энергия позволяет стать, а не катиться в модную сторону. Став, можно и укатиться.

Робость в быту и холостые попытки вырваться — внутри — вот ежедневная картина гибели промежутка. Промежуточные звенья ещё недавно составляли контингент графоманов, присылающих свои рукописи в литконсультацию Союза писателей. Подруга показывала мне эти школьные тетради, где замученная тёща писала в стихах, но в строчку подряд свои горестные ламентации: «зять всё время пьёт, получку не отдаёт, жену и тёщу бьёт...» Эта обречённая попытка подняться над своей жизнью, передвинуться на другой уровень восприятия, не зависеть от сформулированного — попытка произойти, победить, добиться прямохождения, используя руку для письма. Где они потом, как они там, после того, как выдохнется и разоблачится изнутри истошный порыв, по правде, никогда не питавшийся надеждой? Просто постареют, снизят требования к жизни, кто-нибудь сойдёт с ума.

Может, лень выбраковывает их из стройной системы состоявшихся видов?

Бедные! Никто не протянет им руку, и если не сын, так дочь заимеет ребёнка, ребёнок не поднимется, а снизится. Неустойчивого равновесия хватает только на одну попытку. Любое дуновение внешнего мира, уж не говоря о смене исторической формации, толкает их вниз, обратно.

Нет, пожалуй, если уж даже и доехали до автостанции, два часа потеряли в электричке, — лучше повернуть назад и отказаться от подробного изучения феномена, который не интересен, кажется, «самой природе». Нет места ни в какой науке для изучения тупиков, неярких частных случаев, бесплодных смоковниц. Видимо, интерес не бывает праздным.

* * *

В районном центре, в русской глуши иду нежилыми задами, где вдали от реальной жизни притаились контора госстраха и военно-учётный стол. И вот холод, расхлябанная дорога, череда ангаров с каким-то топливом или ещё чем-то чёрным (с мраком), валяются дрова, как после бури. И едет девочка на велосипеде, совсем маленькая на совсем маленьком, первом двухколёсном, едет, подняв плечики, беленькая, длинноволосая, конечно худая. Она быстро въезжает между ангарами, на скорости личной жизни индивидуалиста. Она совершенно одна в этом вполне зловещем пейзаже. И за неё страшно, но не от вульгарного ужаса перед криминалом, а потому, что ей, такой уже одинокой, самостоятельной, в этой глуши, — предстоит жизнь. И это всё испортит и положит всему конец, а не страшный дядька с ножом, выскакивающий из-за сарая. Откуда ему тут взяться? Тут никому неоткуда взяться.

Поэтому, читая переписку Трубецкого с дорогим другом в юбке (эпоха войн и революций), опубликованную под названием «Наша любовь нужна России», причём это цитата из письма, — я понимаю, что все эти духовничающие во время хронической чумы, просто или непросто — похитрее приспособились к жизни, имели возможности, связи, первоначальный капитал образования, воспитания и т. д. Это спасение в буквальном смысле, это занимание верхних этажей (бельэтаж поближе к небу, чем подвал) очень близко к приобретению богатства на земле. Они, духовные, тоже бросили, обманули и обворовали.

Недаром церковь для простоты (для простых-с) так и напирает на рациональную выгоду спасения. Эти умрут, будут гореть, а те будут жить вечно, кайфовать и узрят.

Для чего нам нужны сумасшедшие?

Ну, если бы задать этот вопрос значительно раньше, давно, то уж как бы на него можно было понаотвечать! Теперь же и без сумасшедших — всё ясно как день. Они даже только мешают, потому что всё ясно и без них, а времени, сил и интереса на них уже, простите, абсолютно нет. Не только на них нет и не только без них всё ясно. Не нужны оказались ещё очень многие, во имя которых раньше сумасшедшие страдали как пример безвинности человека. Не нужны оказались бедные, дети, старики, женщины... Про мужчин и говорить нечего, без них уже обошлись давным-давно.

Ну вот, а возвращаясь к безумцам. От их услуг по части познания можно смело отказаться. Это раньше они казались каким-то кривым лучом в тёмном царстве, лишние люди такие в романтической дымке грядущего, Чаадаев собственной персоной, Ван-Гог и многое другое. А теперь, когда грядущее наступило и отдавило, — как они смешны и скучны — резонёры, эгоисты, сюсюкальщики. Один тут недавно пожаловался на «депрессивный хвостик после уколов в попку». Разве нас удивишь всего лишь хвостиком, когда депрессия стала основным ощущением, в котором нам дана объективная реальность. А они с ужимками пионеров на утреннике тычут нам заячий хвостик своей остаточной депрешки. Да они, похоже, больше всех надеются на благополучие. Отстали, в дурдоме пропукали решающие этапы нашего времени.

Уже было

Иногда бывает, мелькнёт такое нестерпимое, окончательно невыносимое ощущение от жизни, — и тут же проходит, поскольку соответствовать ему невозможно никак. Так, как если бы камешек покатился из-под каблука вниз, в пропасть к чёртовой матери. Жара, город, середина дня, подхожу к продуктовому рынку, такова осознанная необходимость. Оттуда катят свои тележки пожилые женщины с выражением трагического удовлетворения на лице. На бетонных фонарных столбах, как плевки, — приклеены «рекламные» листки. Навязывают работу, автошколу, псориаз… И кажется, что деваться некуда, что эта реальность — приговор. Время, место, образ действия, — вот они, мои единственные! Непонятно только, почему всё-таки всё это вызывает такую тоску. Ну, что, пальма облезлая, нестерпимо яркие краски одежды плосколицых и узкоглазых велосипедистов, погружённые в тяжёлые запахи или пусть даже ароматы, — было бы намного лучше? Сразу спали бы тонны с души, появилась бы, откуда ни возьмись, «лёгкость в мыслях необыкновенная»? Не говоря уж о лёгкости движений. Неужели? Нет, что прекрасная природа быстро бы наладила отношение к жизни, это, конечно, факт. Прекрасная природа — неопровержимый аргумент. И тут вполне хватило бы, да с избытком, не только несравненной Костромской области, но даже и скромно-прозрачной Смоленской. Но, вот тот факт, что лице-зрение даже таких мест, как говорится, не столь отдалённых, с течением времени стало событием недоступным, а характер течения времени закономерен — это опять клетка, клетка поверх клетки. Ну, понятно, большая-пребольшая клетка бытия у нас одна на всех, но сейчас персональная ловушка стала просто давить, жать, как башмаки меньше номером. Ясно, что после Экклезиаста стенать, да ещё всерьёз и с претензией произвести впечатление, — смешно-грешно. Да и «душно, душно мне» тоже уже было. Придумала, теперь надо стенать так — было уже, было!!!

Мы не знаем, кому нам сказать «не надо»…

Куда там жить не по лжи — хоть бы иногда думать, знать, чувствовать, что это и это — ложь, фальшивые мечты, легенды и мифы, что жизнь страшна и грозна, что мы живём, засунув голову не в песок даже, а под искусственную тонкую плёнку, и даже там выдышали почти весь воздух, что никакого дешёвого берега (Земля!!!) заведомо нет, а есть только плоды нашей деятельности и бездеятельности, наших мыслей и бездумности, наших чувств и бесчувственности.

Вера в Бога только даёт силы верующему, а вовсе не означает автоматического вмешательства извне в нужный момент. Мы пронизаны Замыслом и Промыслом, но мы их не знаем. И потому в нашей жизни симуляции не меньше, чем халтуры, то есть лживых помыслов не меньше, чем ложной деятельности. И вот на фоне этой игры в жизнь наше общество то и дело бывает неприятно удивлено. Помните, как наша общественность взывала про «зевак» при военных действиях у Белого дома? Дикари, мол, пришли посмотреть... То есть любой, кто хотел хоть что-то увидеть своими глазами, а не судить о действительности по огонькам, трассирующим на тёмном экране телевизора, кто хотел стоять рядом с якобы реально происходящим в настоящую минуту в этой стране, — моральный урод. Другое дело, что они, эти неотомисты, почти ничего не узнали, ибо чтобы правильно увидеть, надо уже знать. Но, вовсе не собираясь никого идеализировать и прославлять, я бы не стала даже глупую попытку «дознаться» — презирать. Да уж что там! Всё потом забылось, затмилось следующим громом среди ясного неба — откровенным Жириновским. С ним удалось связать все свои опасения за судьбу жизни на Земле. За эту самую жизнь не вызывает опасения ничто — ни война, ни будничная неукротимая халтура, приводящая к огромным жертвам, ни леденяще-игривые газетные сводки о родителях-садистах и т.п. Почему эффектное оформление неблагополучия так пугает? Почему теракты кажутся такими нелогичными? Может быть, кто-то действительно думает, что всё хорошо, кроме высоких цен при низких зарплатах у одних и огромных деньгах у других?

Я смотрю на людей умных, казалось бы, достигших определённых творческих или деловых вершин, получающих гуманитарную помощь премий, и вижу, что они уверовали в свою заслуженность, в то, что есть им такое неплохое место на земле. Да неужто ума не хватает понять такую простую вещь, что если ты не стоишь дрожащий и нагой перед Богом, а чем-то таким укреплён и поддержан, то это поддержка Дьявола. Бог не освобождает от страха божьего никого. А хотелось бы укрепиться тут, окопаться и не дрожать. Ведь смешно говорить о заслугах в принципе. А не то святые, вместо того чтобы мученически умирать, должны были бы выходить на заслуженный отдых — принимать награды, выступать с воспоминаниями, как ветераны-партизаны.

Интеллигенция опять не угадала. Нельзя делать исторический процесс, как нельзя правильно поступить для будущего — как поступишь в настоящем, такое и получишь будущее. Но по лжи — ничего не выйдет. Не хотите на крест — посторонитесь и согласитесь добровольно получить действительно по заслугам. Если вы не готовы на жертву — вы ничего не сумеете сделать в этой жизни, действительно пронизанной Замыслом и Промыслом.

Природа сэконд хэнд

Зайдите в лес, хоть в городской, хоть в дикий. Ну вот, допустим, весна. Начинается... Если постараться вновь обрести некогда утраченный подробный взгляд, то можно увидеть. Увидеть гладкие, почти красные стебли-стволы повсеместного путаного кустарника — как плетёная корзинка в квартире, можно отыскать верхнюю часть ствола сосны — янтарную, может быть, не корабельную и музыкальную, но всё же янтарную, хоть и с перхотью, благоуханную, хоть и больше за счёт вашей памяти, чем её силы. Все эти трогательные потуги обшарпанной природы продолжать служить так проникают в душу. Она, бедная, прекрасна и ещё мила, как старые вещи, немодные, но родные, — громоздкие комоды, плетёные сундуки, пыльное тёмное зеркало, табуретка из досочек, этажерка... Уже харлеи и хайвеи, мерседесы и диснейлэнды, компьютеры и моющие пылесосы, — нужны как бы больше, они — актуальнее. Этих же ещё не увольняют, не выбрасывают из-за одной малости — кислорода. Они стали теми самыми забитыми низшими слоями, которых нещадно эксплуатируют, но не жалеют, в ком утилитарно нуждаются, но не могут трезво попечься о восстановлении их силы.

Природа подурнела. Доступная природа, во всяком случае. Торчат уже зелёным началом лета кое-где голые кривые стволы, как пружины из выброшенного дивана. Подмосковные свалки-помойки вдоль всего железнодорожного полотна — даже не могила, а надругательство над могилой природы.

Человек победил природу. Она может забастовать с помощью стихийных бедствий — этакий натуральный терроризм, может неведомо откуда, из ослабевшего природного очага или из пробирки зловещего секретного учёного (что маловероятно, так же неонтологично, как все теории заговоров), появиться новая страшная инфекция. Наводнения, землетрясения, пожары, — но это уже только сопротивление загубленного, месть слабого. Человек победил, и это отразилось в фене, — кроны, купы, кущи, наконец кому-то о чём-то поющее зелёное море тайги — обозвали гениально «зелёнкой» и тем списали в утиль.

Человек победил и пусть на этот счёт не беспокоится. И не дьявол вовсе торжествует, а человек. Дьявол как концепция вовсе не нужен, не то что Бог. Можно уповать на Невидимое, но сваливать на невидимку — нечестно. Человека вполне достаточно. Дьявол — это уже поиск врага.

Архитектура

Всё-таки земная кора раскололась тогда, в 17-м году. И всё, что было До, оказалось непреодолимо на том берегу и могло продолжить своё существование только в качестве объекта профессионального изучения с определённых идейных позиций. Наша же советская «классика», гораздо менее открытая, осталась и менее разоблачённой, чем, например, развитой соцреализм. Ведь все эти человечищи, вдохновлённые ВОСРом, новостройкой, все эти кубисты-футуристы и вообще талантливые люди, ушибленные ложно-биологическим инстинктом — принять действительность, на самом деле, это инстинкт смерти, все они — фигуры трагические с онтологической точки зрения. Всё-таки разница в эффективности проживания жизни духа состоит в том, где она проживается — в Реальности или в Версии. Советская Версия одержала победу над Россией. У неё появились свои придворные и гонимые певцы. И те и другие могли быть убиты или сохранены. Законность убийства — одна из составляющих Версии. Конечно, не только Версия советского искусства, но и Версия советской жизни возникли не на пустом месте. И по нескольким московским памятникам кубизма видно, что революция в архитектуре и искусстве, пожелавшая сопровождать тройки и расстрелы, голод и террор, унижение и оскорбление Ушедшего, была для своих авторов чем-то вроде кратчайшего пути в мировую цивилизацию, прыжком в мир небоскрёбов. Все эти певцы новой Версии, все эти мейерхольды всех мастей и профессий погибли так или иначе и для большинства ныне формулирующих наше бытие — стали иконостасом. Они и есть главные версификаторы. И чем талантливей, тем больше их вклад в бесповоротность советского периода, который указом не отменить.

Ведь все почти тогда сдались. И это вообще чудесное явление, удивительное, пока не столкнёшься, и страшное, когда подвергнешься. Оказывается, никаких «твёрдых устоев» у абсолютного большинства нет, даже то огромное большинство, которое живёт верой, может верить во что угодно. Истина Христа ещё и в том, как мало за ним пошедших при его жизни.

Советские поэты, художники и прочие деятели искусств так панически боялись оказаться за бортом Большого Стада! Все они в большей или меньшей степени начали чистить себя под Лениным, а затем обчистили себя окончательно под Сталиным. Но книги можно не читать, картины убрать, музыку не слушать. Единственное, чего никто, кроме самих б-ков, не вырубает, — это архитектура или, по нынешней фене, экологическая ситуация в широком смысле. Среди чего мы живём, по каким камням бредём с кошёлкою базарной. Что нам оставили, как нам и нас обставили, что видит око. Картина антиэстетическая. Многие мамы с замиранием думают свою короткую материнскую горькую мысль: «Боже, ну я хоть в детстве ходила по арбатским, никитским... (вставьте сами) переулкам мимо уцелевших и всё более превращающихся в посольские жёлтеньких особнячков, с двориками, в двориках — земля, одуванчики, тополя, запах весны, с балкончиков и коричневых резных навесов — сосульки. Ну я хоть видела, вдыхала умиранье. А детки, которые родились и выросли в бело-серых бараках спальных районов с типовой планировкой и универсамом, как знаком препинания в бесконечной повести нашего наличного бытия...» В этих невесёлых мыслях мы перескакиваем период расцвета сталинской красоты. Почему? Почему провалились из поля зрения души эти дворцы сталинской культуры, как проваливается из памяти какой-нибудь дурной возрастной период, эти 12—13 лет, начальная школа и проч.? Существует, видимо, огромная разница в мироощущении тех, кто пожил на графских развалинах, а потом был сослан ростом благосостояния трудящихся в какие-нибудь кузьминки (тракт, ведший туда до появления новой ветки метро от старой, но чужой Таганки, состоял из участков, названных народом «вонючка» — мимо завода Клейтук, «трясучка» — булыжник, положенный на Сукином болоте...), и теми, кто жил и живёт в перелопаченном всеми историческими эпохами центре, кто жил и живёт в добротном памятнике сталинской архитектуры — высотном или его усечённом брате, с лепниной, с широкими подоконниками и кондовым паркетом, воняющим щами. Ведь была, была эпоха пародии на господскую жизнь (может, господская жизнь — всегда пародия?), профессорские квартиры, домработницы, книга о вкусной и здоровой пище. Советская эпоха имеет своё прошлое, свой классицизм, и вот стал возможен её собственный советский декаданс и — ностальгия.

Я, например, всегда чувствовала себя на улице Горького, как перед милиционером, но кто-то там жил, кто-то ездил туда тусоваться, на свиданье. Эти гнусные устрашающие серые камни обжиты кое-как и кое-кем. Время, конечно, делает своё совсем особое дело. Но люди, принявшие Версию вместо Реальности, даже если Реальность начинает проступать, как икона из-под замазки, пытаются создать Версию Реальности и сохранить свои фигуры на этой разделочной доске исторического процесса. И теперь в качестве достояния нашей истинной Духовности нам то и дело подсовывают то какого-нибудь 80-летнего конферансье всех времён и режимов, то распросоветскую старушку, всю жизнь скупавшую антиквариат, подсыпят чуток эксгумированных, но небедных, поэтов-песенников, разбавят щепоткой остроумных людей, вытащат пару серьёзных одиночек, туда же настрогать бывшие кафедры научного коммунизма, — и готов конгресс интеллигенции.

Всё случилось, господа, чему суждено было случиться. И одно утешение, данное нам Веничкой Ерофеевым, слава богу, торжествует: «Так всё и должно происходить — медленно и неправильно, чтобы не возгордился человек, чтобы он всегда был грустен и растерян».

И когда мы с оскорблённым эстетическим чувством идём по улицам города, будь то колдобоины, бетономешалки и глиномолотилки новостроек или пересечённая местность сталинской Москвы (особнячок — пустырь — заводик — серая добротная заводская слобода — Дом на набережной — река — мост — памятник кубизма — школа — барак — особнячок...), а теперь особняки из враждебных кагэбэшных посольских хором, посвечивающих пустыми стёклами на пустых улицах, превращаются всё более в декоративный центр, но не в исторический, как на настоящем Западе, и не в игрушечно-театральный, как во всяких Варшавах, а — в наш, в «новую старушку», тут старина — как браток, тут такой супчик сварен на крови с серым, как чекистская шинель, гранитом, колоннами, бутиками, — и новая супница прозрачным пузом торчит из-под земли на Манежной площади... и когда едешь теперь во мраке по Крымскому мосту, — среди тёмных ям прибрежных ангаров, сараев, рухнувших производств, стоит как цыплёнок из яйца Храм и почти рядом — заплесневевший Пётр, утолщающийся к концу (отдельного упоминания заслуживают ледяные замки королей Газпрома, обязательно на границе со свалкой, и новые типовые особняки, которые совершенно не соответствуют реальности, а потому даже на воображение как бы и не влияют; и если центральные инициативы мэра — нечто вроде золотых коронок, поставленных для красоты, то это уже — фарфор в улыбках инопланетян, тут даже нет ощущения, что посягнули на наше пространство, и оно тут не наше) — мы видим лишь, что нет живого места ни в душе, ни на улице, ни на земле. Не осталось живого места. И только это ощущение — та правда, которая является нашими слабыми «твёрдыми устоями».

Самое печальное, что эта эпоха — всё же была.

Медицина

Медицина — это Авиценна для Вас, правда, не для всех. В ней столько власти и ритуала, ещё больше, чем в церкви, потому что в ней есть ещё и прогресс. И если в бессмертную душу верят не все, то в бренное тело — все до одного, так что паства — обширнее. На Востоке здоровье духа и тела не принято разделять, и йог, сев в таз с водой и втянув её в себя необъяснимым усилием, очищает не кишечник, а всё своё существо. Христи-анство, несмотря даже на Лазаря, не говоря уж о расслабленных, бесноватых и прочих исцелённых Иисусом, никогда не уважало грешное тело. И медицина сначала отделилась от церкви, а ныне вполне её заменила. Современный человек гораздо чаще думает о бренности жизни в связи с медицинскими проблемами, чем с религиозными.

И как не впечатлиться! Разве можно назвать физическими ощущения, данные нам медициной?

Жёлтые старинные здания в огромном саду, усеянном бледными существами в линялых синих и крепкими уверенными в белых — халатах. В поисках нужного корпуса всегда первым делом упрётесь в ненужный пока ещё морг. Лестница чёрного хода больницы, запах, знакомый с первого укола в первом медпункте детства, и всегда трепет, на любую тему, — неловко впираться в одежде к ним, таким занятым и стерильным, но надо-просить-не-за-себя, или страшно узнать результат анализа, или муки вручения «благодарности». Вознесённость медперсонала над смертными, а потому как бы слабоумными, видна во всём. Их энергия власти над нами придаёт им даже какую-то особую форму тела. Даже какая-нибудь административная тётка плывёт по коридору, медленно цокая и отставив клешню (несёт потерянную карту), с убийственным сознанием превосходства.

А пациент всегда как бы загнан и под наркозом страха смерти или эйфории выздоровления (врач простил и помиловал).

И всё же эта власть над людьми есть следствие возможной власти над недугом, над слепым роком, над естественным ходом событий, кто бы и что бы за ним ни скрывалось. Должен был умереть и выжил. Спасая тело, они дают дополнительный шанс на спасение душе, когда в едином порыве, бескорыстно и вдохновенно, прилагая все свои осознанные и неосознанные способности, они творят над распростёртым — Чудо.

Медицина — это кафельный пол, клеёнки в пятнах и клистирные трубки, с адски обыденной скукой встречающие вас и обещающие если не помочь, то побыстрее продвинуть по линии жизни. Это грохот колесницы за дверью палаты. Ужин везут. Врачи улетели.

Это пёстрые казённые и стёганые домашние халатики абортниц на круглой вешалке перед страшной дверью, их вывозят грубо-озабоченно на каталке, как разломанных кукол (столько жизни было в волнении до и столько безжизненности — после).

Это потеря стыдливости, как в поезде, потому что болезнь — тоже ускоренный путь.

Это чеховская очередь к кабинету для бедных, и всё тот же дух мази Вишневского, витающий среди обветшало принарядившихся на приём.

Это неутолённое и неутолимое желание вручить дело своей жизни, а вернее, смерти, в чьи-то надёжные руки. И для этого они должны быть в резиновых перчатках (это — Облачение), а не для стерильности.

Скотоводство

Скотоводство испытано практически всеми, если не по образу жизни, то начиная с первых строк. Стада пробудились, тучные стада, отары, библейский пейзаж. Пастух — одно плечо Казбек, другое плечо — Эльбрус, посередине — снежная папаха. Кто-то ведь видел и новорождённого жеребёнка, — он стоит, качаясь. Кому-то повезло узреть сваленный зад верблюда, едва различимого и неправдоподобного на полустанке на фоне пустой земли и «саманных построек», — все одного цвета. Самое смешное зрелище — писающая овца. Но её профиль древен, никакой, слава богу, эволюции. И «лицо коня», и профиль овцы, и взгляд коровы сразу в обе стороны, — греки, евреи, римляне. Величие, смирение, страх и мудрость, — одновременно.

И то грубоватое панибратство в отношении скота, которым грешат скотоводы, — след неуверенности в праве, а раз нет уверенности, надо пошучивать, поругивать, потрёпывать.

«Авитаминоз с летальным исходом» — официальная причина уменьшения вдвое за зиму поголовья казённого скота. Раньше это, в основном, означало, что украли корма, а теперь — Ускорение — воруют и продают на мясо прямо телят и коров. Для тех, кто ностальгирует по былым удоям и настригам: в деревне, где уже никто не жил, оставался телятник и сосланная за притонодержательство из Костромы в сельскую местность (наказание) «телятница» со взрослой дочерью-дурочкой. Притонодержательство продолжалось. То ли вчетвером, то ли четыре дня, — пили, а телят пить не выводили, когда наконец вывели на речку (одна нога на одном берегу, другая — на другом), телята опились и сразу все 70 умерли, и их трупики, как рассыпанные спички, лежали вдоль речки. Сейчас коров пасут «беженцы» — по виду из тюрьмы.

...В темноту сарая: «Валентина Егоровна! Я деньги за молоко принесла». В.Е.: «Положи там, только больше не клади, я тебя знаю». — «Так ведь я ещё и творог брала». — «Творог — срать». — «Как же срать, на него столько молока ушло». — «Оно бы всё равно пропало». — «А труд?!» — «Труд — хуй с ним». Умерла через полгода.

Когда в деревне паслась уже только одна корова, мы ещё ходили, как по ковру. Не стало ни одной — трава по пояс. Сколько же на самом деле стоит молоко? Оно бесценно.

Последний суд

Иной раз кажется, что вся жизнь для некоторых людей проходит в сочинении адвокатской речи на Страшном Суде. Тут ведь что главное, факты не изменишь, не скроешь, можно попробовать подтасовать мотивы. Одна старуха купеческого рода, весьма далёкая от христианского поведения в быту, садилась на даче за стол в саду, раскрывала Евангелие, — не читала, а просто сидела, полагая, что «Господь смотрить и видить, что сидить Глафира и читаеть Евангелие». На самом деле, это пример истинной веры, — Бога можно надуть, значит Он есть. Несколько сложнее дело обстоит с творчеством, которое в большой степени является жертвоприношением, но всё же с некоторой надеждой просунуть наилучшую версию себя. Возможно, вся культура творится от страха смерти и Суда. Что и говорить, идея — конструктивная.

Страх перед Судом свойствен в основном мужчинам — среди образованных, и женщинам — среди необразованных. Забавно, что, живя, по существу, ужасной жизнью, в угаре вечной халтуры, с верещагинской пирамидой на совести, дурно-дурно живя, люди боятся какого-то ещё, дополнительного Наказания. Мало им кажется ежедневной расплаты за грехи. Боятся другой логики, ног, «подобных халколивану», неизвестности? А там коррумпированные архангелы, особо не вникая и зная, что все грешны с головы до ног, а если не слишком порочны, то уж гордыни-то, гордыни... А потому можно прописать адские муки не глядя, ну, хотя бы за то, что цветы нерегулярно поливал(а), а что мать умерла в инвалидном доме, можно и не подколоть к делу, забыть. Всё равно — приговор поглощает всё. Хотя, кто мать сгноил, обычно очень пунктуальны с рассадой. Время-то одно, приходится выбирать, в чём схалтурить. А Суд — за халтуру.

Мрак в конце прогресса

Как вдруг может стать понятен забытый Гоголь — не по памяти, а по чувству. Душно-душно-мне! В этом всё дело. Мы страдаем из-за постоянного развития неодушевлённого мира на фоне полнейшей законченности человека. Ну, что даёт прогресс — только страх, что всё — не так. Мы ограничены, ограничены безусловно. Новое в человеке? Что же в нём новенького? Гомосексуализм, наркотики, толерантность вместо шовинизма? Нет, в других интерьерах и терминах — всё было. Ощущения исчерпаемы — от никакого через еле ощутимое и слабое до сильного и потрясающего всё существо. Всё, больше ничего. Мы — конечны. Двадцать аминокислот, четыре азотистых основания, обеспечивающие разнообразие живого. Конечное число нейронов. Что в них ни напихай. Поэтому человеку всегда чужд прогресс, и он ещё хуже становится, прогуливаясь всё с тем же хером среди достижений науки и техники, или испортив воздух, сидя за компьютером, а не у костра. Откуда мы взяли, что, полетев на Марс, мы станем другими? Мы так же будем бояться, злиться, чесаться, опухать и, главное, — всегда ждать, при любом действии и событии мы будем первобытно ждать, — когда же это всё кончится? Когда кончится наваждение и всё станет просто. Мы приняли неизвестность за бесконечность — математики попутали, жиды обманули.

И одинаково страшно, когда просто во мраке не знаешь, куда ставишь ногу, или центральный компьютер накрылся и гиродин остановился, и батареи потеряли Солнце. Вера — это уловка, приручение неизвестности, тоже, кстати, в силу ограниченности наших параметров, — единственная возможность преодоления Страха перед Неизвестностью.

Вырваться некуда. Ввысь? Там всё завалено — космическая помойка. Куда убыть? Вглубь себя? Но там мы упрёмся в свои ограниченные возможности. И только недолговечность нашей жизни и оскудение в конце, если она окажется длинной, мешают «объять необъятное». Только недолговечность, только смертность и тупость делают этот мир таинственным.

Может быть, лучшие умы, продвиженцы духа, религиозные философы, священные тексты — помогут? Но они все — о том же, только на утраченном языке.

Что делать?

Представьте себе, что происходит нечто и не заметить уже поздно, невозможно, стыдно. Что делать? Что никто не виноват и все виноваты — уже как бы давно усвоено. Но это куриное всполошение, этот искренний короткий всплеск, что что-то надо делать — принять участие, помочь, короче, ринуться, — это чувство неизменно возникает. И что же? За исключением тех случаев, когда вы успеваете не задавить, удержать от прыжка с моста, даже, если повезёт, вытащить утопающего, — очень мало найдётся возможностей поучаствовать кратковременно. Ну, там, благодарность до гроба самому себе — не в счёт. А так ведь даже подобранный котёнок, если и дальше думать о его благополучии, а не всучить кому попало, будет жить лет 15, даст бог, будет болеть, выпадать, пропадать, кушать, писать, какать, а то ещё будет не писать, или не какать, или не там, будет облезать и страдать, если у вас нет для него дачи на лето, и т.д. и т.п. Я уж не говорю, какие непосильные проблемы влечёт за собой бесшабашное, а часто и тщеславное решение поучаствовать в жизни нуждающегося в помощи человека.

А ведь и кроме таких забавных ситуаций, как в песне «Пионера вдове стало жалко...», очень часто становится жалко, безумно жалко, непосильно. Что же делать всё-таки с бездомными собаками, несчастными грязными голодными детьми, брошенными стариками? Что делать, наконец, с циничной сволочью, не учитывающей существования других живых людей, что делать с властью, не щадящей подданных, ни в грош не ставящей их жизни, что делать с тупыми жестокими вооружёнными скотинами — подручными и жертвами власти? Что делать, чтобы мир не был устроен так?

Делать нужно только одно и самое главное — жертвовать. Сделано вообще ровно столько, сколько пожертвовано. Чем, скажете вы? Чем-чем — жизнью: временем, силами, сном, «своими интересами», безмятежностью, страстями, пороками, принципами, привычками, идеалами, вкусами, «возможностью побыть наедине со своими мыслями» — короче, любым балдежом. Разве что вы балдеете от исполненного долга... Эгоисты все как один, вот только одним для утешения нужен комфорт, а другим подавай чистую совесть. Этим горе-эгоистам хорошо известно, сколь недостижимо это самое чувство исполненного долга. Разве можно сделать достаточно для тех, кто от тебя зависит? Всё будет и мало, и не совсем то, и не совсем так. Одной решимости типа «Орлёнок, орлёнок!» недостаточно. Абсолютная необходимость жертвы очевидна. Так что все эти агнцы, преданные закланию, суть наглядное пособие по небесной механике, которая неизменна. Это не сказка, а рецепт.

Просто, увы, от наших частных локальных усилий до разрешения любой проблемы — дистанция огромного размера. И тем не менее — делать, делать и делать — за счёт своих интересов, за счёт них, родимых. Ибо не только такие очевидные последствия халтуры (неделанья и нежертвования) властей, например, можно привести, как забастовки, голодовки, теракты и другие социальные взрывы, но, я думаю, даже землетрясения, ураганы и прочие тайфуны без особой мистики можно рассматривать как наказание за халтуру.

Все сейчас повально обратились в Веру, прямо целыми вагонами метро. Но даже не говоря о большинстве, которое на вопрос, что означает крест на твоей шее, отвечает: «Что я — русский», не говоря о большом стаде, малое тоже ринулось в узкие врата, с ходу отвергнув внутри себя любые обязательства и попытки следовать и исполнять, только получать, как в «МММ».

Не знает, что делать (якобы не знает) тот, кто внутренне не согласен на жертву, а кто «всегда готов» — глядишь, уже пашет в новой осложнённой обстановке.

И главное, сделанное обычно незаметно, просто, может быть, не случится какой-то беды.

А вдруг?

Какими мелочными рассуждениями одержимо наше сознание на протяжении дня! Может быть, только утром — перед угрозой новых непосильных, бессмысленных и обязательных мытарств, — мы всё же что-то как-то осознаём, чтобы тут же забыть. А так, что только ни роится в голове — из своей ли кладовой полемического и обиженного состояния, в ответ ли на внешние раздражители, — ужасная глупость всяческих опасений, ультиматумов, отвращения, отчуждения, ощущения абсурдности происходящего… Вот, сядьте, например, в электричку. Сначала, когда она соберётся с духом, чтобы отправиться в путь, окажется, что у вас под сиденьем — мотор, и вы будете мелко дробно трястись и опасаться, не вредно ли это для здоровья, а может быть, наоборот — придаст упругость мышцам вашего лица — пассивно. Ну, бог с ним, пересаживаться лень, да уже и некуда. Сограждане, завсегдатаи электропоездов, уже заполнили вагон, грузно и основательно сели. Им всем — не привыкать. И одеты они все так, чтобы не испачкаться, не промокнуть, а в сущности, в том, что они носят.

Как только электричка трогается, в вагон впрыгивает ваш шанс номер один — плутоватая тороватая бабёнка в платочке, что для неё явно неестественно, и в затемнённых очках. В руках у неё «святой» короб, обклеенный бледными текстами, — для сбора средств на Храм, допустим, на Спасо-Преображенский, если такое вообразимо. Некоторые бочкообразные женщины ей подают. Когда она приближается, я вижу, что на одной из поверхностей куба наклеено нечто вроде лицензии, как в окне ларька, — бледный ксерокс некого документа, внизу крупными буквами: БЛАЖЕННЫЕ БУДУТ ПОМИЛОВАНЫ и — печать. Яркая чернильная гербовая печать, очевидно, это печать небесной канцелярии.

Не успевает она дойти до конца вагона, как появляется следующая дама средних лет с высшим, а то и со степенью. Она очень ловко, очень хорошим языком, рекламирует науку о работе ума и возможностях её применения в мирных целях —

дианетику и книгу о дианетике. Нет никаких возражений, кроме того, что ей приходится, бедной, переть на вид неподъёмную сумку с книгами и видеокассетами. Никто не повёл и ухом.

А вот уж пустился по вагону, бледный плосколицый юноша и опять: «Здравствуйте, дорогие пассажиры! — Но уже: — Хотя вам, может быть, надоели эти слова…» Предлагает что-то очень заманчивое по заманчивой цене, не помню что. Все сидят, не шелохнувшись. За ним по пятам хромает подросток инвалидного вида, предлагает тюбик со средством от тараканов, моли, клопов и блох у животных, а также расписание электричек. В его безгрешном спиче уже чувствуется полное неверие в удачу. Никто не пожалел трудолюбивого инвалида, который вместо того, чтобы…

Далее идёт уже что-то никому не внушающее ни интереса, ни доверия, типа сухих фломастеров или гелевых ручек.

Никто ничего не взял посмотреть, не попробовал. Никто ничего не купил. Волна предложений схлынула, электричка начала набиваться, угрожая не дать возможности выйти. А пока не подошло время, можно смотреть в окно. Правда, неподалёку от пл. Бескудниково в окна полетели огромные камни — августовские иды одичавших за лето оставленных в Москве под-ростков. Но за окном и так — тоска и безобразие. Уродство-уродство-сюр-сюр-помойка.

И вдруг после серых бетонных заборов, на которых чёрной краской замазаны проклятья Ельцину и намёки на пути национального спасения, возникли в беспорядочных кружевах пыльной, жухлой зелени — скелеты и разлагающиеся трупы заводов и фабрик. Грязнее, видимо, не может быть ничего, чем разваливающееся, с потрохами наружу, здание старой фабрики. Затем, отступя от Москвы, появляется что-то действующее и под слоем промышленной пыли даже поблёскивающее лунно-алюминиевыми бликами. Похоже на внутренности, вылезшие из-под земли. К ним прилегают ангары. Какая-то, видимо, химия. Страшновато смотреть на дымок, выходящий из некоторых кишечных петель. И вот я ловлю себя на том, что реакция на всё, что я вижу и слышу, — это какое-то тошнотворное опасение, не за жизнь или там здоровье, а за правильность собственных реакций. Опасение, что даже правильно всё понимая внутри и снаружи электропоезда и продолжая свой путь, мы упускаем что-то навсегда.

На обратном пути было мало народу, но тоже никто ничего не купил, и опять подали лишь на восстановление какого-то не существующего в каком-то селе храма — весьма бойкой, круто воцерковлённой молодайке. Причём ей подали и пьяноватые молодые «лица кавказской национальности», и их она льстиво благодарила и ответственно обещала им всяческие блага.

И вот я думаю, за этой непроницаемостью лиц стоит, конечно, уже профессионализм пассажиров электрички эпохи зарождения капитализма — ответ на профессионализм нашедших свой нелёгкий крест продавцов. И я чувствую душевное состояние, царящее в электричке. У продавцов — безнадёга, но — вдруг? У непокупателей — не шелохнусь, но вообще-то, вдруг это правда не говно и недорого. Но внешне не дрогнет ни один мускул. А на храм, пусть и несуществующий, кто-то — не выдерживает, подаёт. А вдруг? Дай бы Бог!

Везение

Иногда, бывает, повезёт и сбитая машиной собака вблизи окажется причудливо свёрнутым куском картона. Или вдруг навстречу идёт старик, сразу переворачивающий обыденное представление о старости: могучий, не телом, а мощным излучением суммы накопленных знаний, это вам не розовый обмылок НКВД где-нибудь на вахте режимного учреждения. И вы практически бесплатно проникаетесь его богатейшим опытом, не обладая его содержанием, но испытывая большое облегчение, что он есть, есть тот отрезок времени, симметричный детству, когда ещё достаточно сил владеть смыслом жизни, даже если их нет в ней участвовать (и слава богу), опять же как в детстве. Буквально 50 метров прошла по улице, а сколько удачи!




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



Мистический Вовка — с когтем водяного и песнями Queen

Отрывок из романа «Москва–bad. Записки столичного дауншифтера»

Книга Алексея Шепелёва «Москва-bad. Записки столичного дауншифтера» представляет собой роман в очерках и в то же время, как подчеркивает в предисловии сам автор, мемуары ── бытописание столичной жизни и собственного выживания на её периферии.

22.04.2019 16:00, Алексей А. Шепелёв


Великий перебежчик

16 апреля 1889 года родился Чарли Чаплин

В книге Валерия Головского «Перебежчики и лицедеи» (Нижний Новгород: Деком, 2006) речь идёт о далеко не всем известных сторонах жизни таких людей, как Рудольф Нуриев, Михаил Калатозов, Аркадий Шевченко, Мэрилин Монро. В этом же списке и Чарли Чаплин. Книга выстроена на базе материалов Федерального бюро расследований США и других американских архивов.

16.04.2019 17:00, Валерий Головской


Мифы о российских космонавтах

От марсианских атлантов до лунного заговора

Заголовки в прессе пестрят разные, в том числе не совсем достоверные. А про материалы, связанные с освоением космоса, и говорить нечего. Начиная с XX века, то и дело появляются мифы о том, кто был первым космонавтом, а кто не летал на Луну, что сделал СССР для освоения космического пространства, а что привнесла Америка. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги Антона Первушина «Космическая мифология» издательства «Альпина Паблишер», в котором развеивается миф о том, что до Гагарина люди уже бывали в космосе.

13.04.2019 16:00, Антон Первушин


Гений Владимира Набокова

Отрывок из книги «Прочтение Набокова: Изыскания и материалы»

Литературная деятельность Владимира Набокова продолжалась свыше полувека на трех языках и двух континентах. В книге исследователя и переводчика Набокова Андрея Бабикова на основе обширного архивного материала рассматриваются все основные составляющие многообразного литературного багажа писателя в их неразрывной связи: поэзия, театр и кинематограф, русская и английская проза, мемуары, автоперевод, лекции, критические статьи и рецензии, эпистолярий. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги «Прочтение Набокова: Изыскания и материалы» Издательства Ивана Лимбаха.

09.04.2019 16:00, Андрей Бабиков


Колумбайн: психология убийцы

Отрывок из книги «Колумбайн» издательства «Эксмо»

Массовое убийство в школе «Колумбайн» произошло 20 апреля 1999 года. Два подростка, Эрик Харрис и Дилан Клиболд, убили 13 человек, 23 — ранили. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги Дейва Каллена «Колумбайн» издательства «Эксмо», в котором раскрываются детали психологии убийц.

07.04.2019 16:00, Дейв Каллен


Повтор полезных действий

Как научиться формировать привычки

Есть много важных и полезных привычек, на которые требуется не больше пяти минут в день, а чтобы заметно изменить жизнь к лучшему, на них нужно тратить хотя бы по полчаса, но регулярно, уверен писатель Эс Джей Скотт. Он предлагает подойти к вопросу системно и создать блоки дел, которые помогут не сдаваться и выдержать испытания прокрастинацией, плохим настроением и другими соблазнами отложить все на завтра.

04.04.2019 16:00, theoryandpractice.ru


Как избавиться от страха и комплексов

Отрывок из книги «Уверенность: Внятное руководство по избавлению от страхов, комплексов и тревог» издательства «Альпина Паблишер»

Тревоги и загнанные внутрь страхи мешают нам жить полноценно, быть успешным на работе и в личной жизни. Существует несколько методик, чтобы обрести уверенность и поверить в свои силы. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги «Уверенность: Внятное руководство по избавлению от страхов, комплексов и тревог» издательства «Альпина Паблишер», в котором подробно рассказывается о приеме позитивной визуализации.

01.04.2019 16:00, Кэролайн Форен


«Сестры — тяжесть и нежность...»

Инга Кузнецова. Летяжесть. АСТ, 2019

Не секрет, что в настоящее время одни литературные издания закрываются («Арион»), другие испытывают серьёзные финансовые трудности («Октябрь», «Звезда»). Поэзия не всегда доходит даже до искушённого читателя, не говоря уже о массовом. Между тем, число интересных, талантливых поэтов, продолжающих заниматься своим прекрасным и немного безумным делом, не убывает. Издательство «АСТ» решило исправить ситуацию в рамках серии «Поэтическое время», навести «мосты» между читателями и современными поэтами, чьи сборники, получавшие большое количество отзывов литературных критиков, к сожалению, выходили лишь небольшими тиражами в не самых крупных, но престижных издательствах. Первым «пробным шаром» этой серии стала «Летяжесть» Инги Кузнецовой — серия из шести книг, результат двадцатипятилетнего творческого пути автора.

27.03.2019 16:00, Артем Пудов


Муза мировых дизайнеров

Отрывок из книги «Икона по воле случая» издательства «Альпина Паблишер»

Айрис Апфель — одна из самых экстравагантных личностей мира моды и «первая леди текстиля». Она живет так, как считает нужным, отметая в сторону мысли о возрастных «приличиях» и заражая оптимизмом всех, с кем общается. «Частный корреспондент» публикует отрывок из ее книги «Икона по воле случая» издательства «Альпина Паблишер», в котором рассказывается о первых шагах Айрис в мире моды и журналистики.

24.03.2019 16:00, Айрис Апфель


Суфражизм и его история

Отрывок из книги «Суфражизм в истории и культуре Великобритании» Издательства Ивана Лимбаха

Вопрос о равноправии полов по-прежнему остается животрепещущим. Борьба женщин за свои права началась уже давно, но мало кто знает, что ее поддерживали многие мужчины. «Частный корреспондент» публикует отрывок из монографии Ольги Шныровой «Суфражизм в истории и культуре Великобритании» Издательства Ивана Лимбаха, в котором рассказывается о борьбе англичанок и англичан за женское избирательное право в конце XIX—начале XX веков.

18.03.2019 16:00, Ольга Шнырова






 

Новости

Московские библиотеки раздадут десятки тысяч списанных книг
4 июля на сайте knigi.bibliogorod.ru появится новый список книг, которые библиотеки готовы передать в добрые руки.
В Новосибирске вышел сборник стихов, посвящённых трагически погибшему поэту Виктору Iванiву
Книга «Город Iванiв», состоящая из поэтических посвящений новосибирскому писателю, поэту и переводчику Виктору Iванiву (Иванову), покончившему с собой в феврале 2015 года, вышла на его родине.
Издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве
В первый день выставки Нон-Фикшен издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве в рамках программы «Открытая наука». В основе программы лежит реализация проектов по расширению открытого доступа к научным знаниям.
Восьмой "Гарри Поттер"
Новая книга о Гарри Поттере выйдет в России в ноябре
От создателя Гарри Поттера
Джоан Роулинг пишет новую книгу для детей

 

 

Мнения

Сергей Васильев

«Так проходит мирская слава…»

О ситуации вокруг бывшего министра Михаила Абызова

Есть в этом что-то глобально несправедливое… Абызов считался высококлассным системным менеджером. Именно за его системные менеджерские навыки его дважды призывали на самые высокие должности.

Сергей Васильев, facebook.com

Каких денег нам не хватает?

Нужны ли сейчас инвестиции в малый бизнес и что действительно требует вложений

За последние десятилетия наш рынок насытился множеством современных площадей для торговли, развлечений и сферы услуг. Если посмотреть наши цифры насыщенности торговых площадей для продуктового, одёжного, мебельного, строительного ритейла, то мы увидим, что давно уже обогнали ведущие страны мира. Причём среди наших городов по этому показателю лидирует совсем не Москва, как могло бы показаться, а Самара, Екатеринбург, Казань. Москва лишь на 3-4-ом месте.

Иван Засурский

Пост-Трамп, или Калифорния в эпоху ранней Ноосферы

Длинная и запутанная история одной поездки со слов путешественника

Сидя в моём кабинете на журфаке, Лоуренс Лессиг долго и с интересом слушал рассказ про попытки реформы авторского права — от красивой попытки Дмитрия Медведева зайти через G20, погубленной кризисом Еврозоны из-за Греции, до уже не такой красивой второй попытки Медведева зайти через G7 (даже говорить отказались). Теперь, убеждал я его, мы точно сможем — через БРИКС — главное сделать правильные предложения! Лоуренс, как ни странно, согласился. «Приезжай на Grand Re-Opening of Public Domain, — сказал он, — там все будут, вот и обсудим».

Иван Бегтин

Слабость и ошибки

Выйти из ситуации без репутационных потерь не удастся

Сейчас блокировки и иные ограничения невозможно осуществлять без снижения качества жизни миллионов людей. Информационное потребление стало частью ежедневных потребностей, и сила государственного воздействия на эти потребности резко выросла, вызывая активное противодействие.

Владимир Яковлев

Зло не должно пройти дальше меня

Самое страшное зло в этом мире было совершено людьми уверенными, что они совершают добро

Зло не должно пройти дальше меня. Я очень люблю этот принцип. И давно стараюсь ему следовать. Но с этим принципом есть одна большая проблема.

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

Энрико Диндо: «Главное – оставаться собой»

20 ноября в Большом зале Московской консерватории в рамках IХ Международного фестиваля Vivacello выступил Камерный оркестр «Солисты Павии» во главе с виолончелистом-виртуозом Энрико Диндо.

В 1997 году он стал победителем конкурса Ростроповича в Париже, маэстро сказал тогда о нем: «Диндо – виолончелист исключительных качеств, настоящий артист и сформировавшийся музыкант с экстраординарным звуком, льющимся, как великолепный итальянский голос». С 2001 года до последних дней Мстислав Ростропович был почетным президентом оркестра I Solisti di Pavia. Благодаря таланту и энтузиазму Энрико Диндо ансамбль добился огромных успехов и завоевал признание на родине в Италии и за ее пределами. Перед концертом нам удалось немного поговорить.

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.