Славянский при всех его замечательных достоинствах сала не нарастил — его сожгли и забыли. Но на перекрёстке у реки он ждёт с десятком-двумя непревзойдённых эссе. Ждёт и Милославский с не изданной у нас замечательной прозой, с не собранной в книги живой поэзией.
Вал «возвращённой литературы» накатил на страну без малого четверть века назад. Началось, помнится, с публикации стихов Николая Гумилёва в журнале «Огонёк», далее ― повсюду.
Впрочем, как накатил, так и схлынул. Разве что два-три «пропущенных поколения» притопил, да с полтысячи заокеанских то ли зомби, то ли тонтон-макутов живёхонькими на отечественный берег вынес.
И водородную бомбу вермонтской сборки — пресловутое «Красное колесо» — окончательно размагнитил.
Но лишь с огромным опозданием сообразили мы: а вернулись-то далеко не все!
Кто из внутренней эмиграции, кто из внешней.
Иные, впрочем, даже вернулись, только мы их, к сожалению, не признали. Не спасли, не выловили в тогдашних мутных водах.
О двоих таких невозвращенцах и пойдёт речь в колонке, благо о них понемногу начали вспоминать.
Уроженец Харькова поэт (и поэтический соперник Эдуарда Лимонова) Юрий Милославский эмигрировал из Москвы ещё 40 лет назад.
Несколько лет прожил в Израиле, переехал потом в США, где в настоящее время и профессорствует по русской литературе. Друг (и в известной мере протеже) Иосифа Бродского.
Автор замечательного романа «Укреплённые города» и сборника столь же прекрасных рассказов. Сильный поэт. Оригинальный и резкий мемуарист. Тонкий исследователь отечественной классики.
Как получилось, что мы его прозевали?
Да вот так и получилось. Журнал «Дружба народов» начал публиковать его роман ещё в 1992 году, да так и не закончил.
Вероятно, из-за протестов «прогрессивной общественности»; но ЖЖ тогда не было, протестовала общественность главным образом по телефону, интриговала тоже. Письменных следов этой чрезвычайно успешной спецоперации не сохранилось.
В романе «Укреплённые города», вообще-то любовном, Милославский весьма нелицеприятно отозвался о московских диссидентских (и еврейско-диссидентских) кругах — и сделал это одним из первых, если не самым первым.
Хотя в том же ряду следует упомянуть роман Фридриха Горенштейна «Место», роман Владимира Кормера «Наследство», несколько повестей Леонида Бородина и, разумеется, весь корпус творческого наследия Александра Зиновьева. Пару лет назад эту компанию пополнил «Учебник рисования» верного зиновьевского ученика Максима Кантора.
А прервали в публикации одного Юрия Милославского!
Причём прервали смешно: в первой (опубликованной в журнале) части дело происходит в Москве, во второй (неопубликованной) — на Земле обетованной, и выдержана она в духе здорового израильского патриотизма на фоне личных страданий.
И, казалось бы, не нашей прогрессивной общественности протестовать против израильского патриотизма, а вот поди ж ты!
И ещё один горький парадокс: в Сети роман доступен лишь на личном сайте пламенного израильского антипатриота и антисиониста Израиля Шамира.
Рассказы Милославского, переизданные у нас отдельной книгой где-то в конце 90-х, прошли незамеченными. Кажется, это было специальное библиотечное издание — из тех, что не поступают в открытую продажу. И о Милославском забыли вроде бы уже окончательно.
Но вот в прошлом году произошло несколько важных подвижек.
Выдавленный в ура-патриотический «День литературы», Милославский напечатал там в гоголевский юбилей блестящее эссе, в котором доказывается, что образ Хлестакова представляет собой детально проработанную карикатуру на самого А.С. Пушкина.
Поздней осенью в Сеть наконец выложили старый (за 2007 год) номер очень недурного нью-йоркского альманаха «Новая кожа» с мемуарами Милославского о Бродском и, главным образом, о Довлатове — с мемуарами, которые (при всей их пристрастности) должен, на мой взгляд, прочесть каждый.
Сокращённую версию этих мемуаров (с собственным полемическим сопровождением) я напечатал несколько лет назад в петербургском журнале «Город», затем практически та же версия вышла во всё том же «Дне литературы». На сокращения пришлось в обоих случаях пойти по сугубо техническим причинам (журнал не резиновый, газета тоже), но сами воспоминания это редакторское вмешательство, бесспорно, испортило, лишив их необходимой и тщательно простроенной глубины. И вот этот выдающийся текст отныне стал доступен всем и каждому в полном объёме.
В очередном (уже за 2009 год) номере «Новой кожи» Милославский выступил со статьёй о своём ныне покойном земляке поэте Борисе Чичибабине и о практически неизученном религиозном изводе отечественного шестидесятничества.
Хотя сам Милославский, как поэт харьковской школы (и Лимонов на пару с ним), учился не столько у Чичибабина, сколько у замечательного Владимира Мотрича — творческого двойника, по сути дела, питерского Горбовского. Ну и, понятно, у Бродского.
— Я в побеге — убит, но по блату — воскрес,
Ледяного отведав металла.
Лишь под левым соском, где наколот мой крест,
Прободённая ранка мерцала.
Там, на дальней горе, где у замкнутых врат,
Неопознан в кромешной метели,
За стеной потаённой — кладбищенский сад,
Где мы рядом с тобою сидели, —
Совсекретный объект, где сирени в цвету.
Там на вышках незримых, безсонно —
Сколько лет?! — часовые стоят на посту.
Это наша запретная зона.
Я оттуда бежал, как бегут из тайги,
Обманув неусыпную стражу.
Слава Богу, мертвы и друзья, и враги;
Ни единого слова не скажут.
Прокурор не поймёт, не прознают менты,
Где меня отыскать, и, как прежде,
Мои руки — крепки, только б верила ты
Этой Вере, Любви и Надежде.
Воровайка, хранимая блядской судьбой,
Извнутри озарённая странно,
Ты в те дни и в те ночи являла собой
Нечто вроде стекла из Мурано:
Многоценного нарда прозрачный флакон,
Осенённый лазоревым чадом,
То он мёдом немел, то вскипал молоком,
Золотым сургучом опечатан.
Хоть изменой твоей до кости я сожжён,
Не сужу, кто из нас виноватей.
Злую память унял я десантным ножом
С именной, наборнόй рукоятью.
От погони — удрал и от смерти — рванул,
От неволи, от лесоповала.
Но с печальной усмешкой следил караул,
Как меня ты в уста целовала.
Я в побеге убит, но вернулся — живой,
А подельники — сплошь перебиты.
И за нами, смеясь, наблюдает конвой,
Опершись o могильные плиты.
Это стихотворение (замечательная концовка которого имеет символический смысл в контексте нашего разговора) входит в представительную подборку «Терракотовый дагерротип», опубликованную в октябрьской книжке «Нового мира».
Все стихи в ней датированы 2005―2008 годами, но рука 60-летнего поэта тверда, ум ясен и беспощаден, нервы оголены, как в молодости.
И вот ведь что странно: 60-летний (с гаком), по молодости политэмигрант, а ныне американский профессор, протеже такого любителя литературных мовешек, как Бродский, — всё свидетельствует, казалось бы, о том, что его стихи должны оказаться очередным буриме (с самим собой и с хомячками из ЖЖ), а вот ничего подобного!
Живые стихи, сильные стихи, экзистенциально заряженные стихи, написанные, как и должны писаться стихи, кровью! Это лишний раз доказывает, что любая истина конкретна, а дьявол коренится в деталях, одна из которых называется даром божьим.
Главный итог года для Милославского — о нём начинают вспоминать в России. Но ещё не вспомнили по-настоящему, потому что для этого необходимо было бы издать его прозу, прежде всего «Укреплённые города».
Да и стихи тоже. И я отчасти уверен (а отчасти подсказываю издателям): в нынешнем году это должно произойти непременно!
Второй невозвращенец из числа героев этой колонки принадлежит (вернее, принадлежал; несколько лет назад он умер) к внутренней эмиграции. Честь его повторного открытия (не столько, строго говоря, открытия, сколько инициации этого открытия) принадлежит отнюдь не мне, а Ефиму Лямпорту, называющему его своим учителем. Лямпорт вдохновенно написал о нём в своём ЖЖ, кинул ссылку на сайт, на котором собраны статьи этого невозвращенца, оказавшиеся весьма современными.
Речь идёт о литературном критике, культурологе и, по-видимому, религиозном мыслителе Николае Славянском. О школьном учителе английского языка (всем остальным он занимался в свободное от основной работы время).
Славянский каким-то чудом проник в «Новый мир» 1990-х (который тогда заметно уступал переживавшему временный подъём «Знамени», но сохранял некое ностальгическое сияние). Проник чудом, потому что статьи его — спокойные, академичные, но при этом непреклонные, я бы даже сказал, неумолимые — не оставляли мокрого места от творчества иных культовых для журнала авторов.
С одной из тамошних филиппик Славянского, направленной против Ольги Седаковой, я, кстати, категорически не согласен, что не отменяет того факта, что написана статья блестяще.
За Седакову, за Кушнера и за «всё святое» на Славянского тут же обрушилась главная тамошняя критикесса, которую (академика АРС’С) он в дальнейшей полемике иронически именовал «академиком».
«Разница между академиком и почётным академиком, — мрачно шутил почётный академик множества иностранных академий В.М. Жирмунский (в нашей стране звание академика ему присвоили с издевательским опозданием), — такова же, как между обращениями «Государь!» и «Милостивый государь!».
Полемика с «академиком» проходила, разумеется, уже не на страницах «Нового мира», откуда Славянского (как Юрия Милославского из «Дружбы народов») благополучно выдавили, чтобы не сказать выдворили.
На стороне Славянского были точные знания, логическое мышление и отточенное перо. На стороне «академика» — умение плутовать, передёргивать, путать карты и заметать следы.
Победил, ясен пень, «академик», но это была чисто волевая или, если угодно, силовая победа.
Да и попробуй опровергни, скажем, такое:
«Кушнер, например, самым искренним образом не верит, что у Пушкина были какие-то там религиозные искания, и считает, что художественной задачей пушкинского «Пророка» была стилизация. Художественная задача по освоению других форм! У поэта только одна художественная задача: понять, осознать, пережить мир в той полноте, в какой он его захватывает. А поскольку он поэт, то выражается им это в соответствующей данному переживанию стихотворной форме, которой он овладевает не ради неё самой, а чтобы с её помощью передать важный для себя опыт. Стихи настоящего поэта не равны своему тексту, но превосходят его, поскольку свидетельствуют о превышающем их духовном уровне. Это единственная творящая сила, но на формальном текстовом уровне, то есть как факт текста, эта духовность отсутствует, поэтому она и остаётся недоступной позитивистам. Между тем в этом источник и смысл, тайна и обаяние искусства. Это азбучная истина всей культуры, и об этом написаны тысячи томов. И только безупречный позитивист может этого не заметить. Пишет же он, Кушнер, крепкие красивые стихи без всяких горних помыслов. Никаких порочащих его честный позитивизм высоких духовных устремлений в его стихах днём с огнём не сыщешь, в них вообще нет ничего «постороннего». И если наш автор обходится без религиозных томлений, значит и Пушкин проживёт как-нибудь без них. Позитивист органически обречён на эту ограниченность. Уже поэтому Кушнер автоматически не может быть продолжателем каких бы то ни было традиций или хранителем каких-то духовных ценностей».
Сейчас с подачи Лямпорта эссеистику и критику Славянского принялись читать или перечитывать многие, находя её, по сути дела, образцовой.
Косвенно достаётся на орехи при этом и мне: статьи Славянского частенько сравнивают с моими, и сравнение это оказывается неизменно в его пользу.
Вот ведь, справедливо нахваливая его, пеняют мне, можно, оказывается, и так: беспощадно, но не переходя на личности; неистово, но без хамства; убийственно, но тактично.
Всё это совершенно верно, вот только трудно абстрагироваться от того факта, что беспощадного, но тактичного Славянского съели, что называется, не подавившись.
Выдавили из центральных (в его личной оценке) изданий в периферийные, в «не учитываемые» — журнал «Москва», «Кулиса» (приложение к «НГ») и т.д. и т.п.; перестали печатать вовсе… А выдавив, окружили молчанием (заговором молчания!) и сделали вид, будто его, такого тактичного и такого талантливого, но, увы, неумолимого, просто-напросто не существует в природе.
И что же с ним стало?
Он умер.
«Я умер, обо мне забыли, смерть выела мои зрачки; когда разъедутся автомобили, я буду ждать на перекрёстке у реки» (петербургский поэт Евгений Вензель, ещё один, кстати, невозвращенец).
Чтобы тебя услышали даже те, кто деланно зажимает уши, нужно кричать во весь голос. Желательно матом!
У Вуди Аллена есть псевдохасидская притча о еврейском мяснике, обжирающемся свининой и вообще грубо нарушающем все запреты. Однако праведный рабби, живущий по соседству, видит сон, в котором прожорливый скотоподобный и безбожный мясник оказывается в раю. Рабби приходит к мяснику разобраться в загадке Господнего промысла и слышит вот что:
― Когда я был маленьким, антисемиты схватили моего отца и велели ему креститься. А когда он отказался, привязали его к дереву и сожгли заживо. А мой отец был таким худеньким, он сгорел как щепка. А я, спрятавшись в кустах, поклялся тогда себе: когда стану большим, наращу столько сала, что все антисемиты успеют трижды передохнуть, прежде чем до меня доберётся огонь!
Николай Славянский при всех его замечательных достоинствах, включая такт, сала не нарастил — и его, можно сказать, сожгли и забыли.
Но на перекрёстке у реки он ждёт с десятком-двумя непревзойдённых эссе и сохраняющих как актуальный, так и учебный смысл статей.
Ждёт и Юрий Милославский с не изданной у нас замечательной прозой, с не собранной в книги подлинно живой поэзией.
А главное, ждём мы сами.
Ждём — и, хочется верить, всё-таки дождёмся.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин? - С этим делом как с сексом.
Прозаики Владимир Лорченков и Александр Силаев о «молодой» литературе и писательском призвании в современных условиях. - Цеховики, наденьте ордена.
Как быть с глаголом «вставлять»? - Но здесь забавно. Здесь так забавно (4).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - А мы в чулане, с дырой в кармане (3).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - У вас есть гиппопотам? (2).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Эй, вы, как живётся там? (1).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Винтики и шпунтики.
«Литература online». Интернет против корпоративного элитизма. Шенгели об Америке и Европе. Подборка Александра Носкова в «Знамени». - Навстречу «Букеру».
Специальный выпуск «Литературы online». Заочный круглый стол литературных критиков, посвящённый литературным премиям. - Литературные джунгли.
«Литература online». Писатели прославленные и писатели забытые. Судьба поэтессы. Главы учебника, написанные Шаргуновым, Емелиным и Воденниковым: фантазии на тему.
