Почти все тексты «Бестиария» о страстях, странных умозрительных вихрях, живущих внутри человека. О том, что все времена живут с нами рядом. О разных способах бегства от действительности в высшую реальность.
В повести «Осирис — Владыка Прекрасного запада» (Игорь Кузнецов. «Бестиарий», «Союз российских писателей», 2010) замшелый старичок Чеботарёв, постоянный посетитель общепитовской стекляшки, начинает строить внутри своей квартиры храм Осириса. Он устраивает жертвоприношения египетским богам, выстругивая из дерева сначала статуэтки «идолов», а затем и саркофаг для себя.
«Сергей Сергеевич уволился со службы и буквально месяц вырезал саркофаг. Украсил он его скромно, по правилам — овал своего лица на крышке снаружи, а внутри, на одной стороне — богиня Нут, мать всех умерших, на другой — Исида и Нефтида, всех мёртвых охранительницы. Последним он вырезал собственного ушебти…»
Нужно ли говорить, что приехавшая милиция констатировала смерть «и странное явление: тело покойного полностью мумифицировалось». Микроклимат в наглухо задраенной комнате, что ли, поспособствовал?
Древнеегипетские реалии переполняют истории, рассказанные Игорем Кузнецовым, через одну. Когда началась у автора эта одержимость древней культурой, в которую можно сбежать, всего-то поглядев на статуэтку зелёного кота, стоящую на книжной полке?
Может быть, когда десятилетний мальчик, купив билет за пять копеек, вошёл в зал краеведческого музея, где в обычном гробу лежала и лежит мумия?
Он ведь приходил к ней день за днём, заворожённый, несмотря на глумливые ухмылки старушки-смотрительницы. Несмотря на птиц, гнездящихся на крыше сползающего к реке здания: ибисов, учивших птенцов летать («Птицы ночи»).
Или когда в жизни рассказчика возник кот Яков, излечивший хозяина от неразличения запахов. «Это состояние было сродни тому, что ощущаешь, лишившись тени. Хотя тень — вещь даже более бесполезная, чем обоняние…»
С этой болезнью и вовсе странная история вышла. Никто, кроме Якова, не знал, что рассказчик перестал осязать. И однажды привёл его на пустырь к кустам полыни, запах которой прорвался-таки сквозь запечатанную в голове границу.
Даже голова кругом пошла, настолько окружающий мир, оказывается, пропах цветущим разнообразием («Египетская кошка»), до времени от рассказчика сокрытым. Куда же в персональном мире «Бестиария» делся замах запахов?
Мандельштам взял эпиграфом к «Египетской марке» слова: «Не люблю свёрнутых рукописей. Иные из них тяжелы и промаслены временем, как труба архангела».
«Бестиарий» не промаслен и развёрнут к читателю. В «Египетской марке», между прочим, возникает фигура ротмистра Кржижановского, однофамильца странного русского писателя, крайне важного для понимания рассказов Игоря Кузнецова. Более важная, чем, например, Борхес.
У Борхеса история времён изложена конспективно, тексты Кузнецова, несмотря на постоянно нагнетаемую культурную фантасмагоричность, протяжённы и исполнены многочисленных подробностей.
Шрифт «Бестиария» уборист, из-за чего рассказы Кузнецова вытягиваются, потягиваясь, превращаются во что-то иное. Настолько они концентрированы, плотны.
Почти все они — о страсти. О страстях. О странных умозрительных вихрях, живущих внутри человека. Не только о том, что все времена присутствуют с нами рядом, форточку отвори, но и самых разных способах бегства от действительности в какую-то высшую, что ли, реальность.
Неразличение запахов оказывается метафорой бытовухи, обрыдшей, приставшей к волосам, превращающей сложность, цветущую полутонами и оттенками, в неразличимый фон.
Фон тем более важный, что он у Кузнецова всегда ощутим. Игорь болезненно зависим от замкнутых пространств, в которых его персонажи, подобно героям де Сада, стремятся укрыться, дабы никто не помешал реализации нешуточных страстей.
Квартира Чеботарёва, превращённая в погребальный храм. Комната секретной части и кабинет командира («Господин полковник»). Камера гауптвахты («Похоронный марш»). Собственная квартира, заставленная книжными полками («Египетская кошка»).
И даже если Кузнецов описывает городской парк («Сад грёз»), то действие разворачивается в самом клаустрофобически закрытом его уголке.
Звук «доносился из дальнего угла тупика, из-за самых густых кустов. Стараясь не дышать даже, едва ли не ползком я стал пробираться меж оградой и нижними ветвями, переплетавшимися с чугунной решёткой».
Апофеозом здесь оказывается мир, сжавшийся до полупустой съёмной квартиры бывшего циркового пожарного и наркоши Зотова («Первое лицо»). А ещё и сам цирк со слоновьим душем и даже сберкасса, в которой Зотов снимал деньги, уйдя из семьи; затем его новый рабочий кабинет, кабина лифта и даже тюрьма.
Или же, напротив, разбухшая до размеров отдельного мира квартира антиквара («Генеральская шинель»), заваленная драгоценным хламом. С фотографией Бунина, подаренной Чехову. С дагерротипами Тютчева и Фета. Тут и прижизненный «Обломов», и журналы футуристов, имажинистов и конструктивистов.
Тут и фолиант, выпущенный к трёхсотлетию дома Романовых и фотоальбом о путешествии советских писателей на Беломорканал, «серебряные часы, портсигары, спичечницы, веера, фарфоровые балерины и пастушки, шкатулки, десятки иных мелких, но ценных вещиц прошлой благополучной повседневности и даже одно пасхальное яйцо…»
И снова музеи («Золотой Урей»), и снова лифт («Кегельбан»). Рассказы «Бестиария» похожи на сундуки или же на шкатулки с музыкой. С секретом.
Поскольку они герметичны, в них образуются складки, пахнущие неокончательно свершившимся прошлым. Множество складок, обращающих любой задник в распахнутые фалды умозрительного театра. Вход только для сумасшедших.
И если Кржижановский в «Квадратурине» раздвигал стены и пространства, Кузнецов, напротив, сжимает их под давлением сразу всех культурных атмосфер, для чего, собственно, ему и понадобился, в том числе древний Египет.
Самым главным литературным заданием «Бестиария» оказывается соорудить для себя кокон, теплицу, гробницу или, на худой конец, застрявший между временами лифт. Построить и спрятаться в нём, тёмном, уютном и тёплом. Ничем не пахнущим. Отгородиться со страстью, порождающей цепкость взгляда.
В жизни Игорь Кузнецов говорит, что ему важнее всего развивать жанр рассказа. Однако плотность сжатия текста, упрятанная внутрь, делает эти медленно разворачивающиеся истории едва ли не микророманами. Хорошо-хорошо, повестями.
Внутри каждой из них застреваешь надолго, совсем как на автобусной остановке в ожидании подгулявшего общественного транспорта. Там ещё мусорка стоит переполненная, похожая на погребальную урну, и стеклянное ограждение под навесом, будто бы защищающее от дождя и ветра.
Темнеет. Ни автобуса, ни души. Остановка эта, сплошь состоящая из зловредных сквозняков, подпирается цветочным киоском, торгующим ирисами, да стендом с анилиново-бессовестной рекламой, изгвазданной граффити. Но за них не спрячешься.
Экая невидаль.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Деревенская проза.
Марат Гизатулин. «Ничего страшнее тыквы». М., «Булат», 2012, 264 с. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - Аркадий Ипполитов: «Символическое содержание? Я его создаю…».
- Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Успокойте меня!
Книга К. Юханнисон «История меланхолии», переведённая со шведского и изданная «НЛО» - идеальный новогодний подарок для людей с богатым воображением. - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Игра в классика.
В издательстве «Колонна» («Kolonna publications») вышло два сборника прозы Эрве Гибера, «Одинокие приключения» и «Путешествие с двумя детьми». - Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие. - Пусто и густо.
Вышли и представлены публике два фотографических альбома Вивиан дель Рио. - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм.
