Если бы мне ещё полгода назад кто-то сказал, что я буду иметь дело с нашим самым гуманным и справедливым судом в мире, я бы сильно удивилась. При всём богатстве фантазии казалось, что у нас с ним нет никаких гипотетических точек соприкосновения. Однако от чего-чего, а от сумы и от тюрьмы не стоит зарекаться. Особенно если ездишь на машине по Москве.
Как это бывает
Конечно, всем нам неоднократно попадались на глаза истории лишений прав на улицах с односторонним движением и невнятными знаками, которыми наводнён интернет. И наверняка мы не раз возмущались, говорили о беспределе, восклицали «Доколе!». Однако в глубине души, читая подобные истории, всегда надеешься, что это всё-таки никогда не произойдёт с тобой. Мол, я-то предупреждён, а значит, вооружён. Бдительно следить за знаками, не превышать скорость, не нарушать правила — и всё будет хорошо. А если не дай бог что, то — чего греха таить и делать из инспекторов ГИБДД невинных ангелов с полосатыми жезлами — всегда существует альтернативный способ решить ситуацию на месте, не доводя до крайности.
Суббота. Около двух часов пополудни. Выезд на Тихорецкий бульвар с территории торгового центра «Москва». От железных ворот, в которые, как в горлышко бутылки, стекаются машины со всей площади стоянки, до проезжей части — метров пять. В два потока. Одни уезжают направо, другие — налево. Покрутив головой по сторонам и отметив отсутствие каких-либо знаков, посмотрела на дорогу перед собой. Проблески двойной сплошной посередине и зады припаркованных машин на той стороне уверили меня, что передо мной двусторонняя дорога, а значит, можно смело следовать за коллегами налево.
Как потом, изнывая в долгой очереди под дверью зала судебных заседаний, вспоминали водители, именно в этот момент, уже завершив поворот, каждый второй из них подумал: «Что-то тут не так». 12.15.4 — «Выезд на сторону дороги, предназначенную для встречного движения». Иначе говоря, встречка. От четырёх до шести месяцев лишения. При оформлении инспектор ГИБДД откровенно признался, что и рад бы, и всё такое, и улица тут всегда была двусторонняя, и знаки слишком близко от железных ворот, но конец года, все дела, нужны протоколы и начальство следит. Вон уже сколько изъял. Ничего личного.
На протоколе значилось, что явиться в судебный участок я должна уже 18 декабря. Подробно запечатлев на фотоаппарат «место преступления» во всех его ракурсах и поразмыслив над ситуацией, я решила, что ещё не всё потеряно. Восемьдесят человек не могли разом сойти с ума. Именно столько водителей, как выяснилось, были задержаны в этот день при выезде на Тихорецкий бульвар, после чего инспекторы ГИБДД сочли свою миссию выполненной и удалились восвояси, а работники торгового центра поставили заграждение, препятствующее повороту налево.
Повестка в суд
18 декабря. Пятница. Рабочий день в разгаре. В ускоренном темпе решаю рабочие дела, отпрашиваюсь отовсюду и бегом отправляюсь в 265-й судебный участок города Москвы. К этому моменту я уже знаю, что не так уж чудовищно я и виновата. У меня на руках фото, на которых зафиксирована дорожная разметка с двойной сплошной, у меня свидетель, что знаки не просматриваются, я была введена в заблуждение ситуацией на дороге, своими действиями я не создала никакой аварийной ситуации (движения на дороге практически не было), после поворота налево, выполненного при минимальной скорости, я лишь едва-едва въехала под запрещающий знак и тут же осознала ошибку, и в целом мои действия с учётом сложившихся обстоятельств вполне можно квалифицировать как малозначительное правонарушение. Единственное, что мне абсолютно не нравится, — что эта «малозначительность» так туманно определена и по факту является исключительно актом доброй воли мирового судьи.
На входе в судебный участок охранник скорее констатирует, чем спрашивает: «Выезд на Тихорецкий?» Записывает паспортные данные. Поднимаюсь по лестнице. Ни души. Двери закрыты. Поскольку до назначенного времени ещё около получаса, решаю подождать развития события. Буквально через пять минут показываются два человека. В руках — протокол.
— Вы ведь в 265-й участок? — спрашивает один из них.
— Да, — отвечаю.
— А я вас помню. Надо же, я думал, девушку отпустят, — поворачивается боком, на рукаве нашивка «МЧС. Государственная противопожарная служба».
— Ну, если уж вас не отпустили, то что им девушка.
Улыбается. В проёме появляется ещё один участник событий с протоколом в руке.
— Тут права отнимают?
— Тут, коллега.
Не до конца понимая, в каком смысле они могут быть коллегами, замечаю на рукаве новоприбывшего аналогичную нашивку службы МЧС, на этот раз спасательной. Не могу удержаться:
— Ну надо же!
— Да ну! Вот сейчас подъедет полковник МВД в отставке, он ехал за мной, — вот это да.
Дождаться полковника в отставке, правда, уже не удаётся. Дверь секретариата приоткрывается, и, пользуясь случаем, в неё заглядывают пожарные. Через минуту выходят. В руке — бумажка. Захожу следом. Секретарь, отставляя чашку в сторону, забирает мой протокол и начинает выписывать мне аналогичную бумажку.
— Что это? — интересуюсь.
— Повестка в суд на 12 января.
— Почему так не скоро?
— Нам так удобно.
— А почему повестку нельзя было прислать по почте? Рабочий день.
Не удостаивает ответом.
Суд
12 января, в очередной раз отпросившись с работы, я подумала, что в действиях администрации суда есть вполне определённый умысел. Спустя месяц после происшествия, во-первых, уже не всегда вспомнишь все подробности дела, во-вторых, эмоции уступают место усталости от того, что придётся потратить на это ещё один день своей жизни, в-третьих, если по большому счёту, уже важно не как всё закончится, а чтобы оно вообще закончилось.
Предложения об определённом умысле ещё более укрепились после того, как я во второй раз пришла в судебный участок. На этот раз картина была совсем иной. Коридор перед дверью зала заседаний был наполнен людьми, по одному виду которых было ясно, что они тут уже сильно не первый час. Слушание моего дела было назначено на 11:50. Поинтересовавшись, есть ли тут очередь и какова последовательность процедуры, в ответ услышала, что на данный момент с девяти утра прошло только два человека, один из которых всё ещё внутри, а у того, кто зайдёт третьим, слушание назначено на 10:15. На часах 11:40. После недолгих подсчётов стало ясно, что в повестках слушания назначены с интервалом в 25 минут, однако в реальности рассмотрение каждого дела занимает никак не меньше часа.
Быстро прикинув, что до официального окончания рабочего дня судебного участка (18:00) при таком раскладе я со своими 11:50 никак не успеваю, а уж те, кто придёт после меня (а таковых через пару часов набралось ещё около десяти человек), и подавно, зашла в секретариат, поинтересовалась, что они думают по этому поводу. Секретарь абсолютно невозмутимым тоном сообщила: «Да что вы волнуетесь? До трёх часов ночи всех успеем принять». Порадовавшись за трудолюбивого судью, заметила, что всё-таки я не могу себе позволить провести здесь столько времени. На что секретарь резонно заметила: «Не можете — не ждите». Сочувственные люди в очереди сказали, что тут да, до часу ночи сидят.
Тут стоит прояснить один момент. Ещё не так давно слушание дела об административном правонарушении на дороге происходило только в присутствии обвиняемой стороны. Однако, поскольку срок рассмотрения таких дел составляет два месяца, после которых, если дело так и не было рассмотрено, можно спокойно забрать свои права обратно, водители нашли как минимум два способа избежать суда. Во-первых, отказаться получать повестки, во-вторых, представить справку о болезни. Протянуть таким образом два месяца — и права снова на руках. Очевидно, намучавшиеся с такой практикой мировые судьи получили разрешение слушать дела об административных нарушениях на дороге в отсутствие обвиняемой стороны. Иными словами, не можешь — не жди.
Кто-то так и поступил, то есть ушёл. Остальные же ближе к шести часам вечера были готовы абсолютно на всё, только бы побыстрее. И лишь пара-тройка водителей по-прежнему желали отстаивать свои права. Почему же нельзя было назначить реальное время слушания, уделив каждому делу по часу? Ответ стал очевиден после разговора с некоторыми из ожидающих. Срок рассмотрения их дел истекал уже через неделю. Ответить на вопрос, почему человек в принципе должен около девяти часов ждать в тесном коридоре, где посидеть можно только на двух двухместных скамеечках, только чтобы сказать несколько слов в свою защиту, сложнее.
Да здравствует самый гуманный и справедливый!
Есть у меня знакомые, которые советуют ни при каких обстоятельствах не подписывать протокол. Дескать, таким образом можно вынудить инспектора «договориться». Поскольку многочасовая очередь располагала к беседе на смежные темы, сидящая рядом женщина поведала, как она не хотела подписывать. После чего инспектор предупредил, что сейчас позовёт ещё нескольких человек и её ситуация сильно осложнится. Тут, конечно, можно сказать, что не надо быть трусом, надо настаивать на своих правах, но, помимо банального нежелания следующие несколько месяцев потратить на решение проблем с физическим и психическим здоровьем, есть в общем-то и другие обстоятельства. Сложно отрицать, что ты таки двигался во встречном направлении. Даже если разметка, даже если знаки, даже если куча смягчающих обстоятельств, это дело суда. Справедливого и гуманного. А не инспектора.
И тут надо чётко определиться с ситуацией. Как мы желаем решать свои проблемы. Очевидно, упираться имеет смысл лишь в том случае, если вы твёрдо намерены дать инспектору взятку. От 20 до 50 тыс. рублей, кстати. Оставив за рамками моральные аспекты и решив, что с этой системой можно взаимодействовать только таким образом. В таком случае, даже если фокус не получился с инспектором, проблема всё равно поддаётся решению. Стоит только кликнуть, и в Сети найдётся достаточное количество контор, готовых за определённое вознаграждение вернуть права в течение двух дней после их изъятия. Однако если взятка — это не та цель, которую вы преследуете, сложно представить, на что ещё можно рассчитывать, отказываясь подписывать протокол с описанием своих действий. Особенно если инспектор сразу обозначил ситуацию: ему нужна бумажка. Особенно если вы в принципе не готовы предлагать инспектору деньги за то, что теоретически возможно решить законно.
Когда меня таки пригласили в судебный зал, я ожидала в очереди уже восемь с половиной часов. Апатия большинства присутствующих была мне понятна, хотя лично я испытывала серьёзную злость. Судья (молодая женщина) буднично опустилась в кресло. Заметив у меня на столе телефон, она, однако, заметно встревожилась и спросила: «Вы записываете?» Поскольку делать этого я не собиралась, я честно ответила, что нет. Судья сразу успокоилась. «Итак…» — далее последовала официальная формулировка сути дела, что, выезжая во столько-то тогда-то туда-то, я нарушила требования знаков таких-то и таких-то, что привело к…
«Знаки видели?» — задала судья вопрос, на который у меня был весьма распространённый ответ о принципиальной их непросматриваемости, о разметке, о ситуации на дороге, об осознании ошибки сразу после манёвра. «Покажите фото», — согласилась судья, после чего, окинув взглядом снимки, заявила:
— Разметка была демаркирована больше трёх месяцев назад.
— Но она осталась!
— Она демаркирована.
— Извините, но именно таким образом выглядит подавляющее большинство разметок в городе Москве осенью-зимой.
«Я не вижу её», — констатировала судья. Посоветовать надеть очки, наверно, было бы хамством. Ходатайство о приобщении к делу фотографий осталось нерассмотренным. В этот момент я уже начала жалеть о том, что не включила диктофон. Ещё больше я пожалела об этом, когда мне было вынесено постановление. Из всех моих аргументов в тексте остались следующие: «не заметила знаков, потому что их обзор был закрыт» (разве я сказала, что он закрыт? Его там просто нет!) и «проехала не более пяти метров и сразу же остановилась». Всё.
— Я не согласна с тем, как изложено моё объяснение. Я говорила совсем другие вещи.
— У вас есть 10 дней, чтобы обжаловать решение.
Стоит ли связываться?
Вопрос, который наверняка задаёт себе каждый, столкнувшийся с несправедливым решением. Поначалу хочется добить эту систему. Принципиально. Потом становится понятно, что это сделать не так легко. Просто потому, что у нас на практике не существует понятия «презумпция невиновности». Если тебя остановили на дороге, ты уже виноват. Исходя из этой ситуации, ты можешь взять протокол или попробовать «договориться». Но ты уже виноват. Если ты пришёл в судебный участок, то ты, разумеется, виноват ещё больше. Невиновные люди сюда просто не приходят. А значит, ты будешь терпеть всё, что с тобой тут будут вытворять. Включая девятичасовую очередь. Ведь это надо тебе, а не им.
Не надо быть знакомым с тонкостями процесса, чтобы понять, сколько конституционных прав было нарушено по ходу дела. Начиная от наглухо закрытой комнаты для ознакомления с делом и заканчивая отсутствием стенограммы заседания. Чем ты докажешь, что ты говорил именно эти слова? Что предъявил фото? Что были свидетели? Глядя на вручённое мне предписание, я легко могу себе представить эдакую девочку-дуру, которая что-то промычала в своё оправдание, мол, извините, ваша честь, не видела, но я, честно-честно, прямо вот сразу и остановилась. И тут сложно удержаться, чтобы не сказать: «Так тебе и надо».
Сам принцип, по которому судья рассматривала дела, говорит о том, что ты заранее виноват. Вопрос — насколько. Если первый раз попался, то на четыре месяца. Если во второй, то на шесть. И всё. Никаких оттенков и обстоятельств такие дела не имеют. Не имеет никакого значения даже твоё личное присутствие или отсутствие. Кстати, полковник МВД в отставке, который на этот раз был среди присутствующих, был готов к слушанию ещё побольше меня и на память цитировал нормы ГОСТа с точными отсылками к параграфам. На взгляд судьи, мы, желающие отстоять свои права, похожи, видимо, на чудаков, которые всё ещё не поняли, куда попали.
Потому что российский суд — это не место, где отстаивают свои права, приводят доказательства, выносят на рассмотрение материалы и взвешивают доводы. Это даже не то место, образ которого нам настойчиво пытаются навязать с экрана телевизора, с утра до вечера демонстрируя различные программы о судебных делах. Это место, где составляют типовые предписания и применяют статьи зазубренных наизусть кодексов. Хотя не очень понятно, почему просто не поставить какой-нибудь новомодный автомат, который проделывал бы эту процедуру без участия человека. Страшная экономия времени, денег и нервов. А результат даже лучше.
Почему судья не считает нужным разобраться в обстоятельствах дела и выяснить, каким образом 80 человек разом могли нарушить правила, — вопрос, на который есть только один ответ. Ей это не нужно. Потому что она никоим образом не фанат своего дела, хотя и сидит до трёх часов ночи над делами. Потому что, если бы она была фанатом, она бы, несомненно, рассматривала дела иначе. А если, не будучи фанатом, она готова сидеть до трёх часов ночи, значит тут есть какой-то другой интерес. В российских реалиях несложно догадаться, какие интересы мотивируют людей работать сверх нормы.
Можно, конечно, разжечь костёр ненависти, нанять адвоката и объявить войну. Из принципа. Тут сразу вспоминаются рассказы о сознательных гражданах, которые судятся, подают апелляции, жалобы, требуют пересмотра и на протяжении многих лет живут делом судебной волокиты. Любому человеку, для которого четыре месяца лишения прав не есть трагедия всей его жизни, в общем-то есть чем жить ещё. Возможно, это не так с точки зрения гражданственности и ответственности, но это так с точки зрения человечности. Проведённый в суде день заставил ненавидеть всех и вся, превратиться в огнедышащего дракона, желающего лишь одного — даже не справедливости, а мести любой ценой. Вкупе с божественной карой.
Забавно, что едва ли не в тот же вечер по центральному каналу показали прочувствованный репортаж об институте мировых судей, которые, увы и ах, почему-то остаются невостребованными у граждан. Подробно расписывалась их человечность, справедливость и внимательность к каждому из дел.
