Подписаться на обновления
23 ноябряЧетверг

usd цб 59.0061

eur цб 69.4030

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденцияПрозрачное
образование
Худлит  Острый сюжет  Фантастика  Женский роман  Классика  Нон-фикшн  Поэзия  Иностранные книги  Обзоры рейтингов 
Ольга Балла   четверг, 21 марта 2013 года, 12:45

Преимущество Дейча


   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог




Одно из самых популярных суждений о Дмитрии Дейче – то, что он ускользает от определений. По крайней мере, от жанровых - типовых, заранее заготовленных. В этом смысле высказывался о нём ещё Макс Фрай – знающий большой толк и в своевольных текстах, и в нетипичных авторах: жанровому, мол, определению не поддаётся.

Не похожий ни на кого, Дейч умеет казаться похожим на многое, едва ли на всё сразу. Это способно вызывать протест у читателей – и простодушных, и не очень. «Удивительная всё-таки вещь - жанр подражаний! – пишет раздражённый читатель на сайте, посвящённом фантастической литературе (Дейча, значит, относят и по этому ведомству). - Ни единой собственной мысли, ничего своего. А если учесть, что исходники, которым подражает Дмитрий Дейч, прошли многовековой отбор, то в поделках Дейча нет и мыслей оригинала». «Как комиксы неплохо», - снисходительно вторит ему не менее раздражённая читательница на другом сайте, не усмотрев в отрывочном повествовании Дейча о Гриффите связующей логики. И тут же задаётся вопросом: «писатель ли вообще Дмитрий Дейч?» Но вот развивает этот дискурс – с теми же интонациями – и читатель куда как искушённый: «на-гора в лучшем случае выходят, - пишет Максим Немцов, - столь излюбленные нынешним грамотным народом сюрреалистичненькие притчи без особой морали, ибо с моралью нынче тоже довольно туго — в системе координат, где неизвестных и переменных больше, чем символов на клавиатуре».

Сказать, что проза Дмитрия Дейча разнообразна, было бы не совсем точно. Для начала – проза ли это? Возможно, ее стоило бы определить как стихопрозу? Или описание психоделического (онейрического, прежде всего) опыта? Современные притчи китайско-израильского происхождения?
Ясно, что спектр широк. От сюрреалистических зарисовок до этакой кидалт-литературы, повествующей о современных одиноких и не самых успешных жителях большого Тель-Авива. От хармсовских баек до философских эссе. От стилизации под средневековую куртуазную повесть и рыцарский роман до современной «странной» сказки. От сатиры до байки. От европейских афоризмов и басен до дзэнских, как бы написанных одним движением кисти, миниатюр. От, как уже говорилось, Израиля, России (СССР скорее, ибо тут детские воспоминания) и до Китая, областей сна, границ опыта, чего-то трудно даже определимого…

Да, в типовые культурные ниши он не слишком помещается. Если писатель – тот, кто пишет художественные тексты да ещё и издаёт их, как же не признать Дейча писателем? - однако стоит помнить и о том, что у него самого такая классификация вызывает глубокую иронию. «А вот какой бы, - спросил его в одном из интервью Андрей Сен-Сеньков, - ты хотел вопрос задать писателю Дмитрию Дейчу после прочтения книги?» «Я бы, - отвечал он, - спросил его: «Дейч, с каких это пор ты - писатель?». И я даже знаю, что бы он, зараза, ответил…»

Понятно, что ирония – вещь защитная, дистанцирующая, маскирующая и вообще входит в стратегию ускользания. Но если всерьёз, то всё-таки – чем бы могли не устраивать такое определение автора – и нас? И почему, собственно, оно вызывает у него такой протест?

Теперь у нас есть возможность это понять: новая книга Дмитрия Дейча «Прелюдии и фантазии», как сказано в аннотации, объединяет (всё?) написанное им за последние десять лет. «Всё» здесь или не «всё» - во всяком случае, это ли не повод окинуть всю разность написанного общим взглядом, подумать, что может его объединять и что оно может для нас значить?

А значить – точно может, потому что волнует, будоражит. Расталкивает.

Сам Дейч объясняет себя так: «Первоначально, в архаичных, дописьменных обществах сказочником назывался тот, кто был способен не просто «рассказать историю», но при помощи рассказа сократить расстояние между сакральным и профанным — прежде всего для себя самого, внутри себя, — путем погружения в стихию текста. Так случилось, что в один прекрасный момент, хорошенько подумав, я определил свое занятие как занятие сказочника».

Да разве сказки – такие? Что бы на всё это Пропп сказал?

Архаические общества, скорее всего, ни в каком отношении не оперировали этой категорией – «себя», да ещё «погружающегося в стихию текста», - и уж тем более не полагали никакого «себя» важнее всего остального, прочего, внешнего. Но в данном случае это совершенно не существенно: важно, что автор именно так видит собственные задачи.

Говорит Дейч о себе и ещё кое-что принципиальное, - есть смысл прислушаться, если мы намерены его понять: «Для меня слово по природе своей — в большей степени звук, чем знак. Я многократно проговариваю, - признаётся он, - вслух все то, что ложится на бумагу, и хотел бы, чтобы чтение этих текстов было похоже на то, как на нас действует музыка, звучащая в чужом плеере, или случайная сцена в метро или парке, которая довольно быстро стирается из памяти, но остается в виде легкого послевкусия и на следующий день, и месяц спустя».

Ага. Вот слово «послевкусие», пожалуй, - вполне ключевое. И ещё – слово «случайный». Это мудрое слово.

Автору, похоже, надо, чтобы слово застало читателя врасплох, неподготовленным. И – не то чтобы въелось в его внутренние структуры (Дейч не агрессивен, напротив, он даёт читателю - и тексту - свободу), - но вступило с ними в симбиоз. Чтобы оно - не переставая быть мимолётным, предпочитая всем иным движениям – касание, - проникло в душевное пространство читателя и приступило к долгому, терпеливому его обживанию.

Дейч работает с обертонами; с культурным воздухом, в котором взаиморастворяются воздушные массы чрезвычайно – можно подумать, что и до несовместимости - разного состава.

На такие мысли наводит уже само обилие ассоциаций, которые вызывают его тексты, так и провоцируя выявить в них следы тех или иных культурных влияний. И они выявляются во множестве. Дейч, собственно, настолько не скрывает их, что даже наоборот, на каждом шагу на них намекает, прямо-таки дразнит ими интерпретаторов, тексты его кажутся (притворяются?) будто бы цитатами из чего-то уже известного, сновидениями о прочитанном – о больших, больших его объёмах. Правда (как это во сне и бывает) – почти цитатами, именно почти, с едва заметными, но решающими, уводящими в иные стороны различиями: так единственная гласная, проскальзывающая в названии «Переводов с катайского», ясно даёт понять, что речь идёт не о каком не о китайском – языке или мире, но о его преломленных отражениях.

«Дун Хайчуань позабыл своё имя, но угадывал имена незнакомцев.

Ма Сюэли правой рукой писал на дощечке, левой метал дротики. И слова складывались в стихи, дротики попадали в цель. Госпожа Средняя Ми слизывала тушь иероглифов и превращалась в написанное.

Однажды Ма Сюэли написал на дощечке Истинное Имя Неба, произнесённое Дун Хайчуанем. Госпожа Средняя Ми лизнула дощечку, отныне тех троих никто больше не видел».

То же самое происходит, когда Сократ – в совершенно платоновских интонациях – заговаривает вдруг не с Федоном, а с Федондом. Это как будто совсем чуть-чуть смещённая реальность, но едва заметное смещение меняет всю картину. Прежде всего – на уровне внутренних задач.

Дейча часто ставят в соответствие с иноязычными и инокультурными авторами: с Кортасаром (Андрей Сен-Сеньков), с Беккетом, «с традицией европейского минимализма, представленной сегодня в России переводами Франсиса Понжа, Жан-Мари Сиданера и Жан-Филлипа Туссена», с японскими средневековыми «кайданами» — рассказами о призраках и сверхъестественных явлениях, и даже с не-литературой – с такими текстами, которые не относятся к художественной литературе (а заняты более глубокими, чем она, пластами реальности и более существенными типами отношения к ней – это тексты религиозные и относящиеся к так называемым духовным практикам): с даосами и чань-буддистами, с «шаманскими преданиями Южной Америки и Китая» (это - Александр Чанцев, сам по себе энциклопедист-толкователь). Евгения Риц пишет, что «особая сухая четкость повествования» Дейча, «обилие деталей и авторская отстраненность заставляют вспомнить классика французского «нового романа» Алена Роб-Грийе». Читатели с книголюбских сайтов вспоминают Борхеса и называют автора – или то устройство, которое, предположительно, пишет вместо него - «электронным Андерсеном». Тот же Чанцев вспоминает в связи с Дейчем, с одной стороны, Кафку, с другой – Платона (чьи диалоги – точнее, русские их переводы - Дейч воспроизводит с высокой степенью точности).

Русских авторов в связи с Дейчем тоже вспоминают – хотя и не в первую очередь. Сопоставив его «малую, экспериментальную прозу» с французским «новым романом», с Аленом Роб-Грийе, Натали Саррот, Маргерит Дюрас, которым «свойственны лаконичность, фрагментарность, особая ритмизация прозы», Евгения Риц вспоминает затем и Сашу Соколова с «Между собакой и волком» (1976), а далее говорит: «По-русски так пишут Лена Элтанг и Марианна Гейде, Николай Байтов и Дмитрий Данилов (творческая манера последнего, по замечанию Юрия Буйды, также схожа со стилем Алена Роб-Грийе) — авторы, во всем остальном не похожие друг на друга».

Слово «экспериментальная», отдающее техничностью и условностью, я бы применительно к прозе Дейча заменила на слово «поисковая». (Черновик бытия? Нащупывание?) Если уж, опять же, искать соответствий и родства, такое родство я бы предположила у него с Андреем Левкиным – с его, тоже поисковой, нащупывающей прозой, в которой слова - не главное, но инструмент, ведущий к чему-то «засловесному».

Александр Чанцев - один из, пожалуй, лучших толкователей Дейча - называет его «поэтом» и сопоставляет с Андреем Сен-Сеньковым («его прозаические отрывки, как и проза Андрея Сен-Сенькова, ближе всего к prose poetry»). Говоря о прозе Дейча, он сомневается – «проза ли это? Возможно, ее стоило бы определить как стихопрозу? Или описание психоделического (онейрического, прежде всего) опыта?» Но вообще Чанцев осмысливает Дейча (и это кажется очень органичным!) во многом исходя не столько из литературы, из кинематографа, вспоминая в связи с ним фильм «Париж, я люблю тебя», братьев Коэнов, Альмодовара, Вуди Аллена, Джармуша, Куросаву и даже мультик о Симпсонах. Всё это - модели не столько обращения со словами и построения текстов, сколько отношения к жизни, в котором слово (тороплюсь сказать – взвешенное у Дейча на чувствительнейших весах, отшлифованное, как тончайшее стёклышко) занимает явно подчинённые позиции. Тем более, что «проза Дейча живет не совсем по законам традиционной словесности, в ней много музыки (и молчания), кинематографа, оптики сна и опыта…»

В таком перечислении культурная генеалогия Дейча выглядит не только разнообразной, но и эклектичной: в чём же, думаешь, её объединяющий принцип? или хоть совокупность таковых? И вдруг останавливаешься, поняв: да он(а) же в головах интерпретаторов. Проза Дейча – эдакое Роршахово пятно для берущихся её понять: выявляет именно то, что у каждого из них в голове (Господи, когда это не относилось к искусству вообще, как к таковому?!).

Нет, всё это упоминается и узнаётся не без оснований: за текстами, признаёт сам Дейч, стоят большие объёмы прочитанного. Он же, однако, при этом говорит: «Мне, сказочнику, абсолютно все равно, похож ли я на какого-нибудь известного (неизвестного) автора, на коллектив авторов или всех авторов, вместе взятых».

«Я <…>, - замечает он, - готов к тому, что текст будет совершенно непохож на меня (понимая при этом, что эта непохожесть – мнимая, что, проникая вглубь «сознания» текста, я сам становлюсь на него похожим). Единственным критерием «правильности» того, что я делаю, является внезапный сдвиг сознания во время работы с текстом, интуитивное понимание наших с ним отношений». Да, это похоже на духовную практику, по крайней мере, имеет в себе её черты, - тем более, что и сам автор охотно упоминает применительно к своим опытам с текстами «сакральное и профанное» - «сокращение расстояния» между ними.

«Я с глубочайшим уважением, - настаивает Дейч, - отношусь к канону и считаю себя продолжателем, а не подражателем». Это - в ответ на то, что-де, по словам «одного критика», сказки Дейча «пародируют все, что так или иначе может быть отнесено к сказке, легенде, притче, мифу». Идею пародирования Дейч решительно отвергает. Эти лёгкие, почти прозрачные тексты – всерьёз. Так, «многие из «катайских» миниатюр», по собственным словам автора, - «в прямом смысле полемика в отношении различных канонических текстов». Отнести это к литературной работе - или уже к философской, а то и прямо к религиозной?

Вот и Чанцев говорит, что «Дейч слишком погружен (что напрямую, думается, связано с практикой тайцзи в его жизни) в «умное делание», которое и философией или религией не назовешь, слишком уж оно скроено не по нашим меркам».

Впрочем, если уж искать классификаций (а совсем не искать их – нельзя, что же за понимание без классификаций?), - кое-какие, пожалуй, найдутся.

Прежде всего, мы здесь явно имеем дело с набирающим силу на наших глазах явлением русской «надкультурной», «межкультурной», может быть – «инокультурной» литературы: такой, у которой – русский языковой фундамент и, хотя бы уже вследствие этого, русская культурная память, но пишется она в других странах (в случае Дейча это – Израиль, где он живёт уже почти двадцать лет, с 1995 года) и потому – на основе иного опыта, под влиянием иных культурных обстоятельств, с проникновением в неё иных культурных памятей (при множественности культур слово «память», кажется, вполне напрашивается на употребление во множественном числе). Происходит наращивание русского литературного пространства за пределами русской культуры и российской жизни как таковой, - обретение русским словом и сознанием независимости от наших местных обстоятельств. Не знаю, приближает ли это русское слово к всечеловечности, - но думать так, по крайней мере, надеяться на это – соблазнительно.

Литературные опыты Дейча такую надежду дают: это, несомненно, - опыты всечеловечности, подступы к универсальности.

То есть, израильский опыт он тоже выговаривает. Об этом – большой текст «Зима в Тель-Авиве», состоящий из множества маленьких, как будто не соединённых между собою явными связями рассказов, но на самом деле перекликающихся просвечивающих друг сквозь друга и в конечном счёте образующих, как уже было справедливо замечено, цельное повествование, вполне достойное названия, скажем, романа. Разве что героем в нём стоит признать не кого бы то ни было из многочисленных населяющих текст персонажей (при том, что каждый – со своим узнаваемым лицом, - нет, всё равно), но город в целом, который говорит всеми их голосами и чувствует всеми их чувствами.

Но, во-первых, этот опыт выговорен именно по-русски, - на языке, на котором ни один из персонажей не говорит и не думает. Он, таким образом, – никуда не денешься, - прочувствован, притом именно изнутри, а не глазами чужака-туриста, - из русской культурной перспективы, что уже само по себе задаёт тексту общечеловеческое, транскультурное измерение.

Во-вторых, кажется, израильский опыт как таковой не слишком занимает Дейча. При всей своей величине «Зима в Тель-Авиве» занимает в сборнике «Прелюдии и фантазии» не так уж много места. Этот текст – не только своей чёткой культурной и географической локализацией, но и психологичностью - вообще кажется здесь скорее исключением, чем воплощением некоторого свойственного автору правила. «Мечты и молитвы» по всем приметам как будто принадлежат иудейской традиции – но здесь автор решительно покидает плоскость психологии и эмпирики и вступает в область притчи и мифа, для которых узкоэтническое и узкотрадиционное – не более, чем материал и инструмент. Остальные сюжеты Дейча либо так или иначе отсылают к иным традициям: китайской, мусульманской (в «Главах о прозрении истины» появляется хорошо знакомый Ходжа Насреддин и начинает, по своему обыкновению, вести себя парадоксально – правда, это совсем новая парадоксальность, заставляющая вспомнить скорее о Хармсе и обэриутах); в историях, связанных с Гриффитом, мелькнёт перед нашими глазами – уже в самом имени персонажа! - и культура американская, - либо обходятся без культурных координат вообще. Последнее, конечно, автоматически запускает в читательском воображении представление о «притче» - этот жанр словесности не раз упоминался в связи с Дейчем, - которая, как известно, ни в каких культурных координатах не нуждается, претендуя на то, чтобы повествовать об универсальном. Об архетипических, значит, структурах. Тот же Чанцев, проницательный, предлагает читать даже «пёстрые зарисовки» о зимнем Тель-Авиве с их отчётливыми координатами «именно как притчи, создающие новый миф, урбанистический и библейский одновременно».

Израильский сказочник Дмитрий Дейч решил расспросить легендарного Макса Фрая про «ФРАМ» — неформальное писательское объединение, на счету которого 23 коллективных сборника и шесть персональных. Однако беседа в основном вышла не про книги, а про расплавленные чайники, интернет-мифы, искусство икебаны и разницу между писателем и графоманом. И о том, какие преимущества есть у персонажа над живым человеком.

Повествует ли об архетипических – устойчивых, в основе всего лежащих - структурах Дейч? Что-то мешает дать утвердительный ответ сразу.

Предмет его внимания (не уверена, что исключительно, но во всяком случае – по преимуществу) - ускользающее, мимолётное, однократное, так и хочется сказать - исключительное. (Впрочем, не архетипична ли сама мимолётность и однократность? Тогда – Дейч из тех немногих, кто её в качестве таковой опознал и обозначил.)

Всё-таки очень хочется произнести тут слово «универсализация»: не затем ли и нужно энциклопедическое усвоение такого большого объёма литературных и внелитературных традиций, чтобы понять прозрачность, просвечиваемость каждой из них.

А на то, что через них просвечивает, - невозможно смотреть прямо. Поэтому Дейч разрабатывает систему уклончивых взглядов. Именно разрабатывает – и именно сложную систему, пусть лёгкость не вводит нас в заблуждение. Лёгкость нужна здесь лишь затем, чтобы не насиловать ни глаз смотрящего, ни видимый предмет, и тем самым не искажать картину. Но это – оптика.

Куда более характерным для мышления Дейча, чем подробная и чуткая «Зима в Тель-Авиве», кажется другой его большой текст. Он тоже составлен из многих маленьких, и части его опять-таки как будто не соединены ничем – кроме сквозного, общего им всем персонажа: «Пространство Гриффита». Человека, обозначенного одним-единственным (очень, впрочем, умышленным!) именем – и больше ничем – с которым случаются, который организует вокруг себя разные, мимолётные, не ложащиеся ни в какую обыденную логику ситуации.

Гриффит, кажется, – ключ к автору (если к нему вообще можно подобрать ключи. Но попытаемся). Это - персонаж мерцающий, прозрачный, бескачественный, персонаж-ситуация. «Мы о Гриффите, - цитирует сам Дейч одного своего понимающего критика, - почти ничего не знаем с определенностью, и на каком-то этапе эта неопределенность становится для нас дороже любого точного знания: только в ней и может удержаться образ Гриффита».

Определённость персонажу этого рода не нужна. Она ему даже противопоказана. Его назначение – соединять ситуации, образовывать их из (случайно подвернувшихся?) элементов. Нанизывать их на некую нитку, но опять же не навсегда, не фиксируя, а напротив того, будучи готовым её (их) в любой момент распустить. Здесь нет жёстких порядков – и все порядки возможны.

Андрей Сен-Сеньков, разговаривая с Дейчем в том числе и о Гриффите, спрашивает его, нет ли тут влияния Кортасара с его фамами и хронопами? Дейч отвечает – разумеется, есть, и «не только Кортасара. Здесь огромное количество прочитанной (и переваренной) литературы. С бору по сосенке. С каждой рубашки по нитке».

«Гриффит» - пусть его отрывочность не вводит в заблуждение - это в своём роде предприятие Большого Синтеза. (О, и не только «Гриффит».) Однако в этом определении, для понимания Дейча, следует отказаться от обертонов усилия (едва ли не титанического) и программы, а то и Проекта. Ни усилие, ни ему сопутствующее насилие, ни программа и проект как рациональные конструкты – не дейчевские действия и явления.

Так в чём же, наконец, смысл Большого Синтеза и «преимущество Дейча»? То, что оно есть, пришло в голову автору этих строк не только по аналогии с «Преимуществом Гриффита» (именно так называлась вышедшая несколько лет назад книга, в которой шестнадцать художников толковали загадочного дейчевского сквозного персонажа каждый на своём графическом языке). Хотя, конечно, и поэтому тоже: если уж мы хотим быть верными духу прозы, которую взялись разгадывать, к аналогиям стоит быть внимательными – как и ко всему тому, что улавливается боковым зрением и шестым чувством.

Мне вообще кажется, что проза Дейча написана во многом для бокового зрения и шестого чувства.

«Каждый сам себе Гриффит», заметила в своё время Елена Герчук. Сказала она это по вполне определённому поводу – о той самой книге шестнадцати иллюстраторов к одному тексту. Однако и сам автор, протеичный, многоликий – не своего ли рода Гриффит, объединяющий собой различные (текстовые, литературные, внелитературные) ситуации, всегда готовый из каждой из них выскользнуть? И никакая «жанровая идентификация» - точно, как определённость Гриффиту - ему не нужна.

Причина упорного его несогласия умещаться в культурную роль «писателя» (скажите ещё «властителя дум» и «инженера человеческих душ», ха-ха-ха), на мой взгляд, - в связанных с этим понятием (изготовитель, значит, законченных продуктов) интуициях определённости, законченности, остановки. «Писатель» - это программа.

«Я, - говорил Дейч Ольге Лукас, - ничего не «создаю», ни над чем не «работаю», письмо необходимо мне как некая практика себя, самоценная форма интроспекции: я пишу, чтобы писать». При этом «в моем случае нечто такое, что можно опубликовать, является побочным результатом и ни в коем случае не является «продуктом» моего «труда»«.

«Поймал (краем глаза!) летящее смазанное лицо – на плоскости витрины. Эй, там! – реакция прохожего, увидевшего себя в гигантском зеркале и застигнутого врасплох.

Запечатлённого».

Это – вся целиком главка «Мгновенные снимки» из «Зимы в Тель-Авиве». И если у непрограммного, неявно-программного Дейча могут быть обозначения собственной ну пусть не программы, но направления (а почему нет?), то – вот оно.

И ещё: «Один из важнейших для меня моментов – это необязательность, крайняя степень недидактичности». И там же: «Такая необязательность, неосведомленность, недидактичность достигается за счет максимальной освобожденности от всякого «жизненного опыта», от самого присутствия автора».

Что касается авторского присутствия, избавиться от него всё-таки трудно. И Дейч, думаю, несомненно присутствует во всех своих текстах, сколь бы ни была велика их уводящая во множество сторон разность, – присутствует в самой этой разности, в неопределимости, в неокончательности. В готовности обжить любую текстовую ситуацию – и без сожаления из неё выселиться, оставить её позади, как пустую ракушку (нет: как мгновенный снимок!), жить дальше.

И это – тоже позиция. И, безусловно, - форма опыта, - только очень мало освоенная.

Если писатель – тот, кто фиксирует мир, то Дейч, скорее, - его читатель. Или даже – улавливатель, по крайней мере – прослеживатель (ведь улавливатель хоть сколько-то удерживает пойманное, а Дейч даёт ему пройти своим ходом мимо. Нащупыватель. Созерцатель. Позиция, крайне нехарактерная (а не на первый ли взгляд?) для русской литературы с её традиционно сильной этической, даже «учительной» тенденцией, при которой «поэт в России больше, чем поэт». На самом-то деле, думаю, с этической тенденцией и здесь всё в порядке: за такой позицией стоит очень внятная этика. Причём такая, которую привычно ассоциировать скорее с восточными культурами: этика невмешательства в наблюдаемое, (неподдающегося) доверия ему, – всё равно, внешнему ли, внутреннему ли, - каким бы странным, не укладывающимся в привычки и автоматизмы оно ни казалось. Разве что, да, такая позиция и такая этика точно не «учительны». Дейч не учит, не наставляет, он показывает и, главное, – сам всматривается. Осторожно. Боковым зрением. Чтобы не повредить видимое.

И это – его «сквозное» отношение к миру и слову, о чём бы он ни писал, какую бы ни продолжал традицию.

А уже внутри этого всматривания можно и научиться чему-нибудь. Но – самостоятельно. В соответствии с собственным душевным устройством.

Если же говорить о жанрах, то почему не предположить, что автор изобретает – не слишком, правда, фиксируя на этом внимание – собственные жанры в соответствии с собственными текущими, летучими задачами? Предложу и названия для такого жанра: прикосновения. Не в жанре ли прикосновений (к своему возможному тексту; к воплощённой в нём реальности), в самом деле. написаны «24 сказки и истории», каждая – в своей музыкальной тональности? Все они представлены только своими заглавиями – или обозначениями своих тем:

«C-Dur

Сказка о слепой принцессе, прозревшей после поцелуя дракона

История о том, как человек затоптал мышь

c-Moll

Сказка о болотном попике, который некстати попал на язычок Пепперштейну

Трагическая история планеты Земля и её обитателей»

У Дейча ведь даже само название книги, итоговой за десять плодотворных лет - осторожное, касающееся. Прелюдии – это ведь не сама игра, ludus, а всего лишь подступы к ней. Присказка, а не сказка. Сказка – всегда впереди, и никогда не известно, какой она будет. Это можно только предчувствовать – и воображать (не оттого ли и вторая часть названия – «фантазии»?).

Он не скрывается. Не эзотеричен. Не говорит загадками. Скорее уж разгадками – загадки к которым надо ещё подобрать.

Дейч – открытый. Он – противоположность всяким законченностям, остановкам, раз-навсегда-поставленным точкам. Он готов быть очень разным. Скорее всего, он и сам не знает, каким будет на следующем шаге – и при этом доверчив, внимателен и восприимчив ко всем формам опыта, текста и чувства, которые с ним могут случиться.

И в этом – его несомненное преимущество.




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



282-я статья

Отрывок из книги «Правоведение для всех», глава «Каучуковые нормы»

Как известно, каучуковые изделия – шины, шланги, резиновые уплотнители, перчатки и презервативы – благодаря своей эластичности принимают форму объекта, с которыми соприкасаются, а также легко скручиваются, сгибаются и выпрямляются. Примерно так же каучуковую норму права можно подвести к любой ситуации и вывернуть самым причудливым способом. Эти нормы не дают нам чётких указаний, как поступать, и каждый судья, чиновник и полицейский может вложить в них свой смысл.

22.11.2017 16:00, Артём Русакович


Если внимательно приглядеться...

Увлекательный рассказ о современном обществе и политических технологиях в форме классического сатирического романа

Современная отечественная художественная литература многогранна и многолика, и порой возникает ощущение — впрочем, обманчивое — что уже на все более-менее жизненно важные вопросы получены ответы и о них написано как минимум по роману. То есть якобы всё, что остается редакторам и издателям – это лишь заполнять лакуны, а также дополнять и расширять тематики, начинающие приедаться: жизнь маленького человека, любовные хитросплетения, исторические приключения и ряд других.

19.11.2017 16:00, Артем Пудов


Как убить себя, не читая книг

«Книга как основа образованной личности, книга как базис сильного государства»

На каждой встрече с читателями меня обязательно спрашивают: «Что будет с бумажными книгами дальше? Не исчезнут ли они?». И я также обязательно отвечаю: «Нет, не исчезнут. Но станут чем-то вроде элитарного товара». Это как с алкоголем (к нему, правда, больше подходит слово «элитный»). Самые непродвинутые пьют боярышник (телевизор), остальные – водку и пиво (интернет), ну а те, кто толк знают, предпочитают виски (книги).

13.11.2017 16:00, Платон Беседин


Эффект говорящей собаки

Можно ли выучить китайский и не сойти с ума?

На китайском говорят более миллиарда человек, это самый распространенный язык в мире, хотя учат его всего 30 миллионов (в 50 раз меньше, чем английский). При этом в Китае более 80 диалектов, так что местные жители сами не всегда понимают друг друга — например, если один живет на юге, а другой на севере страны.

09.11.2017 13:00, theoryandpractice.ru


Понять других, узнать себя

Наши знания об эмоциях придётся переосмыслить

Вы, вероятно, встречали людей, превосходно владеющих эмоциями и понимающих эмоции других. Когда всё идёт к чертям, они каким-то образом остаются спокойными. Они знают, что нужно сказать или сделать, когда их босс не в настроении, или когда их любимый человек расстроен. Неудивительно, что эмоциональный интеллект начали превозносить как новую величайшую парадигму в бизнес-школах, возможно, более важную, чем IQ – после того, как в 1995 году вышла книга Дэниэла Гоулмана «Эмоциональный интеллект», ставшая бестселлером. И действительно, с кем бы вы предпочли работать – с человеком, способным понять и ответить на ваши чувства, или с тем, кто понятия об этом не имеет? И с кем бы вы пошли на свидание?

07.10.2017 14:00, Вячеслав Голованов SLY_G


Гипернервное животное

Как научиться справляться с паникой, слушать интуицию и использовать свой страх

Наш мозг работает эффективнее всего, когда нам что-то угрожает, — надо только научиться правильно считывать его сигналы. В экстренных случаях, для которых логическое мышление слишком медленное, безопаснее положиться на интуицию, уверен эксперт по насильственному поведению Гэвин де Беккер.

03.10.2017 13:00


Дмитрий Шостакович: «Не верьте гуманистам, граждане!»

Из книги «Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича, записанные и отредактированные Соломоном Волковым»

Я был бы весьма счастлив, если бы нашелся какой-нибудь прославленный гуманист, которому можно было бы довериться, с кем можно было бы поболтать о цветах, братстве, равенстве и свободе, чемпионате Европы по футболу и на другие высокие темы. Но такой гуманист еще не родился. Зато есть более чем достаточное количество мерзавцев, но у меня нет желания беседовать с ними: они продадут тебя по дешевке за пачку валюты или баночку черной икры.

29.09.2017 19:00, izbrannoe.com


Селфи на бархатном фоне революции

Платон Беседин «Дети декабря», повести. Издательство Э. ISBN: 978-5-699998-59-3, издано в 2017 г.

«Дети декабря» — книга, которую, хочешь ты этого или нет, прочитать надо непременно. Платон Беседин начинал громко, быстро окреп и вошел в литературно-медийное сообщество, когда ему всего чуть за тридцать. И теперь он, говоря языком футбольных комментаторов, «в поляне». «Дети декабря» позиционируется самим автором как книга, за которую ему не стыдно. Впрочем, не уверен, что именно позиционируется, скорее он бы предпочел, чтобы по законам поступательного движения так оно и было.

29.09.2017 16:00, Леонид Кузнецов


Мисс Пи, ГТО и все-все-все

Pamela Des Barres. I’m with the Band. Confessions of a Groupie. US: Chicago Review Press, 2005. 320 c.

Памела Дес Баррес – из тех, кто знал всех. Музыкантов, режиссеров, просто селебритиз. С 60-х и до наших дней. Немного актриса и очень тусовщица в начале, журналист и автор красочных мемуаров вроде Let’s Spend the Night Together, Take Another Little Piece of My Heart и даже рок-кулинарной книги потом. Она была настоящей группи. Из тех, кто просто сходил с ума и загорался, если в городе был Боб Дилан или Роллинги. Из тех, кого, пишет она с легким сарказмом и ностальгией в послесловии, сейчас вытеснили модели, делающие на светских раутах вид, что они совсем не группи. И да, без крутого секса там не обходилось – она оказалась среди первых «American sexual pioneers», а в категории женской откровенности она была первой после Анаис Нин.

24.09.2017 16:00, Александр Чанцев


Как Кремниевая долина убивает индивидуальность

Корпорации мечтают стать хранилищем нашей самой дорогой и личной информации

Писатель Франклин Фоер считает, что политика крупных корпораций угрожает дальнейшему развитию человечества. В своей новой книге «Мир без разума: экзистенциальная угроза крупных технических компаний» он рассказывает о том, как компании Кремниевой долины все больше захватывают и автоматизируют нашу жизнь. Публикуем адаптированный отрывок из его произведения.

22.09.2017 16:00, Вероника Елкина, rb.ru






 

Новости

Восьмой "Гарри Поттер"
Новая книга о Гарри Поттере выйдет в России в ноябре
От создателя Гарри Поттера
Джоан Роулинг пишет новую книгу для детей
ММКВЯ снова в Москве
Московская международная книжная ярмарка откроется сегодня на ВДНХ
Признание Форсайта
Один из самых известных британских авторов шпионских романов Фредерик Форсайт признал, что более 20 лет был агентом службы британской внешней разведки
"50 оттенков серого" останутся на полках
Кибовский опроверг сообщения о запрете книг в московских библиотеках

 

 

Мнения

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.