Подписаться на обновления
25 маяПятница

usd цб 61.4090

eur цб 72.0082

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденция
Худлит  Острый сюжет  Фантастика  Женский роман  Классика  Нон-фикшн  Поэзия  Иностранные книги  Обзоры рейтингов 
Ольга Балла   четверг, 21 марта 2013 года, 12:45

Преимущество Дейча


   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог




Одно из самых популярных суждений о Дмитрии Дейче – то, что он ускользает от определений. По крайней мере, от жанровых - типовых, заранее заготовленных. В этом смысле высказывался о нём ещё Макс Фрай – знающий большой толк и в своевольных текстах, и в нетипичных авторах: жанровому, мол, определению не поддаётся.

Не похожий ни на кого, Дейч умеет казаться похожим на многое, едва ли на всё сразу. Это способно вызывать протест у читателей – и простодушных, и не очень. «Удивительная всё-таки вещь - жанр подражаний! – пишет раздражённый читатель на сайте, посвящённом фантастической литературе (Дейча, значит, относят и по этому ведомству). - Ни единой собственной мысли, ничего своего. А если учесть, что исходники, которым подражает Дмитрий Дейч, прошли многовековой отбор, то в поделках Дейча нет и мыслей оригинала». «Как комиксы неплохо», - снисходительно вторит ему не менее раздражённая читательница на другом сайте, не усмотрев в отрывочном повествовании Дейча о Гриффите связующей логики. И тут же задаётся вопросом: «писатель ли вообще Дмитрий Дейч?» Но вот развивает этот дискурс – с теми же интонациями – и читатель куда как искушённый: «на-гора в лучшем случае выходят, - пишет Максим Немцов, - столь излюбленные нынешним грамотным народом сюрреалистичненькие притчи без особой морали, ибо с моралью нынче тоже довольно туго — в системе координат, где неизвестных и переменных больше, чем символов на клавиатуре».

Сказать, что проза Дмитрия Дейча разнообразна, было бы не совсем точно. Для начала – проза ли это? Возможно, ее стоило бы определить как стихопрозу? Или описание психоделического (онейрического, прежде всего) опыта? Современные притчи китайско-израильского происхождения?
Ясно, что спектр широк. От сюрреалистических зарисовок до этакой кидалт-литературы, повествующей о современных одиноких и не самых успешных жителях большого Тель-Авива. От хармсовских баек до философских эссе. От стилизации под средневековую куртуазную повесть и рыцарский роман до современной «странной» сказки. От сатиры до байки. От европейских афоризмов и басен до дзэнских, как бы написанных одним движением кисти, миниатюр. От, как уже говорилось, Израиля, России (СССР скорее, ибо тут детские воспоминания) и до Китая, областей сна, границ опыта, чего-то трудно даже определимого…

Да, в типовые культурные ниши он не слишком помещается. Если писатель – тот, кто пишет художественные тексты да ещё и издаёт их, как же не признать Дейча писателем? - однако стоит помнить и о том, что у него самого такая классификация вызывает глубокую иронию. «А вот какой бы, - спросил его в одном из интервью Андрей Сен-Сеньков, - ты хотел вопрос задать писателю Дмитрию Дейчу после прочтения книги?» «Я бы, - отвечал он, - спросил его: «Дейч, с каких это пор ты - писатель?». И я даже знаю, что бы он, зараза, ответил…»

Понятно, что ирония – вещь защитная, дистанцирующая, маскирующая и вообще входит в стратегию ускользания. Но если всерьёз, то всё-таки – чем бы могли не устраивать такое определение автора – и нас? И почему, собственно, оно вызывает у него такой протест?

Теперь у нас есть возможность это понять: новая книга Дмитрия Дейча «Прелюдии и фантазии», как сказано в аннотации, объединяет (всё?) написанное им за последние десять лет. «Всё» здесь или не «всё» - во всяком случае, это ли не повод окинуть всю разность написанного общим взглядом, подумать, что может его объединять и что оно может для нас значить?

А значить – точно может, потому что волнует, будоражит. Расталкивает.

Сам Дейч объясняет себя так: «Первоначально, в архаичных, дописьменных обществах сказочником назывался тот, кто был способен не просто «рассказать историю», но при помощи рассказа сократить расстояние между сакральным и профанным — прежде всего для себя самого, внутри себя, — путем погружения в стихию текста. Так случилось, что в один прекрасный момент, хорошенько подумав, я определил свое занятие как занятие сказочника».

Да разве сказки – такие? Что бы на всё это Пропп сказал?

Архаические общества, скорее всего, ни в каком отношении не оперировали этой категорией – «себя», да ещё «погружающегося в стихию текста», - и уж тем более не полагали никакого «себя» важнее всего остального, прочего, внешнего. Но в данном случае это совершенно не существенно: важно, что автор именно так видит собственные задачи.

Говорит Дейч о себе и ещё кое-что принципиальное, - есть смысл прислушаться, если мы намерены его понять: «Для меня слово по природе своей — в большей степени звук, чем знак. Я многократно проговариваю, - признаётся он, - вслух все то, что ложится на бумагу, и хотел бы, чтобы чтение этих текстов было похоже на то, как на нас действует музыка, звучащая в чужом плеере, или случайная сцена в метро или парке, которая довольно быстро стирается из памяти, но остается в виде легкого послевкусия и на следующий день, и месяц спустя».

Ага. Вот слово «послевкусие», пожалуй, - вполне ключевое. И ещё – слово «случайный». Это мудрое слово.

Автору, похоже, надо, чтобы слово застало читателя врасплох, неподготовленным. И – не то чтобы въелось в его внутренние структуры (Дейч не агрессивен, напротив, он даёт читателю - и тексту - свободу), - но вступило с ними в симбиоз. Чтобы оно - не переставая быть мимолётным, предпочитая всем иным движениям – касание, - проникло в душевное пространство читателя и приступило к долгому, терпеливому его обживанию.

Дейч работает с обертонами; с культурным воздухом, в котором взаиморастворяются воздушные массы чрезвычайно – можно подумать, что и до несовместимости - разного состава.

На такие мысли наводит уже само обилие ассоциаций, которые вызывают его тексты, так и провоцируя выявить в них следы тех или иных культурных влияний. И они выявляются во множестве. Дейч, собственно, настолько не скрывает их, что даже наоборот, на каждом шагу на них намекает, прямо-таки дразнит ими интерпретаторов, тексты его кажутся (притворяются?) будто бы цитатами из чего-то уже известного, сновидениями о прочитанном – о больших, больших его объёмах. Правда (как это во сне и бывает) – почти цитатами, именно почти, с едва заметными, но решающими, уводящими в иные стороны различиями: так единственная гласная, проскальзывающая в названии «Переводов с катайского», ясно даёт понять, что речь идёт не о каком не о китайском – языке или мире, но о его преломленных отражениях.

«Дун Хайчуань позабыл своё имя, но угадывал имена незнакомцев.

Ма Сюэли правой рукой писал на дощечке, левой метал дротики. И слова складывались в стихи, дротики попадали в цель. Госпожа Средняя Ми слизывала тушь иероглифов и превращалась в написанное.

Однажды Ма Сюэли написал на дощечке Истинное Имя Неба, произнесённое Дун Хайчуанем. Госпожа Средняя Ми лизнула дощечку, отныне тех троих никто больше не видел».

То же самое происходит, когда Сократ – в совершенно платоновских интонациях – заговаривает вдруг не с Федоном, а с Федондом. Это как будто совсем чуть-чуть смещённая реальность, но едва заметное смещение меняет всю картину. Прежде всего – на уровне внутренних задач.

Дейча часто ставят в соответствие с иноязычными и инокультурными авторами: с Кортасаром (Андрей Сен-Сеньков), с Беккетом, «с традицией европейского минимализма, представленной сегодня в России переводами Франсиса Понжа, Жан-Мари Сиданера и Жан-Филлипа Туссена», с японскими средневековыми «кайданами» — рассказами о призраках и сверхъестественных явлениях, и даже с не-литературой – с такими текстами, которые не относятся к художественной литературе (а заняты более глубокими, чем она, пластами реальности и более существенными типами отношения к ней – это тексты религиозные и относящиеся к так называемым духовным практикам): с даосами и чань-буддистами, с «шаманскими преданиями Южной Америки и Китая» (это - Александр Чанцев, сам по себе энциклопедист-толкователь). Евгения Риц пишет, что «особая сухая четкость повествования» Дейча, «обилие деталей и авторская отстраненность заставляют вспомнить классика французского «нового романа» Алена Роб-Грийе». Читатели с книголюбских сайтов вспоминают Борхеса и называют автора – или то устройство, которое, предположительно, пишет вместо него - «электронным Андерсеном». Тот же Чанцев вспоминает в связи с Дейчем, с одной стороны, Кафку, с другой – Платона (чьи диалоги – точнее, русские их переводы - Дейч воспроизводит с высокой степенью точности).

Русских авторов в связи с Дейчем тоже вспоминают – хотя и не в первую очередь. Сопоставив его «малую, экспериментальную прозу» с французским «новым романом», с Аленом Роб-Грийе, Натали Саррот, Маргерит Дюрас, которым «свойственны лаконичность, фрагментарность, особая ритмизация прозы», Евгения Риц вспоминает затем и Сашу Соколова с «Между собакой и волком» (1976), а далее говорит: «По-русски так пишут Лена Элтанг и Марианна Гейде, Николай Байтов и Дмитрий Данилов (творческая манера последнего, по замечанию Юрия Буйды, также схожа со стилем Алена Роб-Грийе) — авторы, во всем остальном не похожие друг на друга».

Слово «экспериментальная», отдающее техничностью и условностью, я бы применительно к прозе Дейча заменила на слово «поисковая». (Черновик бытия? Нащупывание?) Если уж, опять же, искать соответствий и родства, такое родство я бы предположила у него с Андреем Левкиным – с его, тоже поисковой, нащупывающей прозой, в которой слова - не главное, но инструмент, ведущий к чему-то «засловесному».

Александр Чанцев - один из, пожалуй, лучших толкователей Дейча - называет его «поэтом» и сопоставляет с Андреем Сен-Сеньковым («его прозаические отрывки, как и проза Андрея Сен-Сенькова, ближе всего к prose poetry»). Говоря о прозе Дейча, он сомневается – «проза ли это? Возможно, ее стоило бы определить как стихопрозу? Или описание психоделического (онейрического, прежде всего) опыта?» Но вообще Чанцев осмысливает Дейча (и это кажется очень органичным!) во многом исходя не столько из литературы, из кинематографа, вспоминая в связи с ним фильм «Париж, я люблю тебя», братьев Коэнов, Альмодовара, Вуди Аллена, Джармуша, Куросаву и даже мультик о Симпсонах. Всё это - модели не столько обращения со словами и построения текстов, сколько отношения к жизни, в котором слово (тороплюсь сказать – взвешенное у Дейча на чувствительнейших весах, отшлифованное, как тончайшее стёклышко) занимает явно подчинённые позиции. Тем более, что «проза Дейча живет не совсем по законам традиционной словесности, в ней много музыки (и молчания), кинематографа, оптики сна и опыта…»

В таком перечислении культурная генеалогия Дейча выглядит не только разнообразной, но и эклектичной: в чём же, думаешь, её объединяющий принцип? или хоть совокупность таковых? И вдруг останавливаешься, поняв: да он(а) же в головах интерпретаторов. Проза Дейча – эдакое Роршахово пятно для берущихся её понять: выявляет именно то, что у каждого из них в голове (Господи, когда это не относилось к искусству вообще, как к таковому?!).

Нет, всё это упоминается и узнаётся не без оснований: за текстами, признаёт сам Дейч, стоят большие объёмы прочитанного. Он же, однако, при этом говорит: «Мне, сказочнику, абсолютно все равно, похож ли я на какого-нибудь известного (неизвестного) автора, на коллектив авторов или всех авторов, вместе взятых».

«Я <…>, - замечает он, - готов к тому, что текст будет совершенно непохож на меня (понимая при этом, что эта непохожесть – мнимая, что, проникая вглубь «сознания» текста, я сам становлюсь на него похожим). Единственным критерием «правильности» того, что я делаю, является внезапный сдвиг сознания во время работы с текстом, интуитивное понимание наших с ним отношений». Да, это похоже на духовную практику, по крайней мере, имеет в себе её черты, - тем более, что и сам автор охотно упоминает применительно к своим опытам с текстами «сакральное и профанное» - «сокращение расстояния» между ними.

«Я с глубочайшим уважением, - настаивает Дейч, - отношусь к канону и считаю себя продолжателем, а не подражателем». Это - в ответ на то, что-де, по словам «одного критика», сказки Дейча «пародируют все, что так или иначе может быть отнесено к сказке, легенде, притче, мифу». Идею пародирования Дейч решительно отвергает. Эти лёгкие, почти прозрачные тексты – всерьёз. Так, «многие из «катайских» миниатюр», по собственным словам автора, - «в прямом смысле полемика в отношении различных канонических текстов». Отнести это к литературной работе - или уже к философской, а то и прямо к религиозной?

Вот и Чанцев говорит, что «Дейч слишком погружен (что напрямую, думается, связано с практикой тайцзи в его жизни) в «умное делание», которое и философией или религией не назовешь, слишком уж оно скроено не по нашим меркам».

Впрочем, если уж искать классификаций (а совсем не искать их – нельзя, что же за понимание без классификаций?), - кое-какие, пожалуй, найдутся.

Прежде всего, мы здесь явно имеем дело с набирающим силу на наших глазах явлением русской «надкультурной», «межкультурной», может быть – «инокультурной» литературы: такой, у которой – русский языковой фундамент и, хотя бы уже вследствие этого, русская культурная память, но пишется она в других странах (в случае Дейча это – Израиль, где он живёт уже почти двадцать лет, с 1995 года) и потому – на основе иного опыта, под влиянием иных культурных обстоятельств, с проникновением в неё иных культурных памятей (при множественности культур слово «память», кажется, вполне напрашивается на употребление во множественном числе). Происходит наращивание русского литературного пространства за пределами русской культуры и российской жизни как таковой, - обретение русским словом и сознанием независимости от наших местных обстоятельств. Не знаю, приближает ли это русское слово к всечеловечности, - но думать так, по крайней мере, надеяться на это – соблазнительно.

Литературные опыты Дейча такую надежду дают: это, несомненно, - опыты всечеловечности, подступы к универсальности.

То есть, израильский опыт он тоже выговаривает. Об этом – большой текст «Зима в Тель-Авиве», состоящий из множества маленьких, как будто не соединённых между собою явными связями рассказов, но на самом деле перекликающихся просвечивающих друг сквозь друга и в конечном счёте образующих, как уже было справедливо замечено, цельное повествование, вполне достойное названия, скажем, романа. Разве что героем в нём стоит признать не кого бы то ни было из многочисленных населяющих текст персонажей (при том, что каждый – со своим узнаваемым лицом, - нет, всё равно), но город в целом, который говорит всеми их голосами и чувствует всеми их чувствами.

Но, во-первых, этот опыт выговорен именно по-русски, - на языке, на котором ни один из персонажей не говорит и не думает. Он, таким образом, – никуда не денешься, - прочувствован, притом именно изнутри, а не глазами чужака-туриста, - из русской культурной перспективы, что уже само по себе задаёт тексту общечеловеческое, транскультурное измерение.

Во-вторых, кажется, израильский опыт как таковой не слишком занимает Дейча. При всей своей величине «Зима в Тель-Авиве» занимает в сборнике «Прелюдии и фантазии» не так уж много места. Этот текст – не только своей чёткой культурной и географической локализацией, но и психологичностью - вообще кажется здесь скорее исключением, чем воплощением некоторого свойственного автору правила. «Мечты и молитвы» по всем приметам как будто принадлежат иудейской традиции – но здесь автор решительно покидает плоскость психологии и эмпирики и вступает в область притчи и мифа, для которых узкоэтническое и узкотрадиционное – не более, чем материал и инструмент. Остальные сюжеты Дейча либо так или иначе отсылают к иным традициям: китайской, мусульманской (в «Главах о прозрении истины» появляется хорошо знакомый Ходжа Насреддин и начинает, по своему обыкновению, вести себя парадоксально – правда, это совсем новая парадоксальность, заставляющая вспомнить скорее о Хармсе и обэриутах); в историях, связанных с Гриффитом, мелькнёт перед нашими глазами – уже в самом имени персонажа! - и культура американская, - либо обходятся без культурных координат вообще. Последнее, конечно, автоматически запускает в читательском воображении представление о «притче» - этот жанр словесности не раз упоминался в связи с Дейчем, - которая, как известно, ни в каких культурных координатах не нуждается, претендуя на то, чтобы повествовать об универсальном. Об архетипических, значит, структурах. Тот же Чанцев, проницательный, предлагает читать даже «пёстрые зарисовки» о зимнем Тель-Авиве с их отчётливыми координатами «именно как притчи, создающие новый миф, урбанистический и библейский одновременно».

Израильский сказочник Дмитрий Дейч решил расспросить легендарного Макса Фрая про «ФРАМ» — неформальное писательское объединение, на счету которого 23 коллективных сборника и шесть персональных. Однако беседа в основном вышла не про книги, а про расплавленные чайники, интернет-мифы, искусство икебаны и разницу между писателем и графоманом. И о том, какие преимущества есть у персонажа над живым человеком.

Повествует ли об архетипических – устойчивых, в основе всего лежащих - структурах Дейч? Что-то мешает дать утвердительный ответ сразу.

Предмет его внимания (не уверена, что исключительно, но во всяком случае – по преимуществу) - ускользающее, мимолётное, однократное, так и хочется сказать - исключительное. (Впрочем, не архетипична ли сама мимолётность и однократность? Тогда – Дейч из тех немногих, кто её в качестве таковой опознал и обозначил.)

Всё-таки очень хочется произнести тут слово «универсализация»: не затем ли и нужно энциклопедическое усвоение такого большого объёма литературных и внелитературных традиций, чтобы понять прозрачность, просвечиваемость каждой из них.

А на то, что через них просвечивает, - невозможно смотреть прямо. Поэтому Дейч разрабатывает систему уклончивых взглядов. Именно разрабатывает – и именно сложную систему, пусть лёгкость не вводит нас в заблуждение. Лёгкость нужна здесь лишь затем, чтобы не насиловать ни глаз смотрящего, ни видимый предмет, и тем самым не искажать картину. Но это – оптика.

Куда более характерным для мышления Дейча, чем подробная и чуткая «Зима в Тель-Авиве», кажется другой его большой текст. Он тоже составлен из многих маленьких, и части его опять-таки как будто не соединены ничем – кроме сквозного, общего им всем персонажа: «Пространство Гриффита». Человека, обозначенного одним-единственным (очень, впрочем, умышленным!) именем – и больше ничем – с которым случаются, который организует вокруг себя разные, мимолётные, не ложащиеся ни в какую обыденную логику ситуации.

Гриффит, кажется, – ключ к автору (если к нему вообще можно подобрать ключи. Но попытаемся). Это - персонаж мерцающий, прозрачный, бескачественный, персонаж-ситуация. «Мы о Гриффите, - цитирует сам Дейч одного своего понимающего критика, - почти ничего не знаем с определенностью, и на каком-то этапе эта неопределенность становится для нас дороже любого точного знания: только в ней и может удержаться образ Гриффита».

Определённость персонажу этого рода не нужна. Она ему даже противопоказана. Его назначение – соединять ситуации, образовывать их из (случайно подвернувшихся?) элементов. Нанизывать их на некую нитку, но опять же не навсегда, не фиксируя, а напротив того, будучи готовым её (их) в любой момент распустить. Здесь нет жёстких порядков – и все порядки возможны.

Андрей Сен-Сеньков, разговаривая с Дейчем в том числе и о Гриффите, спрашивает его, нет ли тут влияния Кортасара с его фамами и хронопами? Дейч отвечает – разумеется, есть, и «не только Кортасара. Здесь огромное количество прочитанной (и переваренной) литературы. С бору по сосенке. С каждой рубашки по нитке».

«Гриффит» - пусть его отрывочность не вводит в заблуждение - это в своём роде предприятие Большого Синтеза. (О, и не только «Гриффит».) Однако в этом определении, для понимания Дейча, следует отказаться от обертонов усилия (едва ли не титанического) и программы, а то и Проекта. Ни усилие, ни ему сопутствующее насилие, ни программа и проект как рациональные конструкты – не дейчевские действия и явления.

Так в чём же, наконец, смысл Большого Синтеза и «преимущество Дейча»? То, что оно есть, пришло в голову автору этих строк не только по аналогии с «Преимуществом Гриффита» (именно так называлась вышедшая несколько лет назад книга, в которой шестнадцать художников толковали загадочного дейчевского сквозного персонажа каждый на своём графическом языке). Хотя, конечно, и поэтому тоже: если уж мы хотим быть верными духу прозы, которую взялись разгадывать, к аналогиям стоит быть внимательными – как и ко всему тому, что улавливается боковым зрением и шестым чувством.

Мне вообще кажется, что проза Дейча написана во многом для бокового зрения и шестого чувства.

«Каждый сам себе Гриффит», заметила в своё время Елена Герчук. Сказала она это по вполне определённому поводу – о той самой книге шестнадцати иллюстраторов к одному тексту. Однако и сам автор, протеичный, многоликий – не своего ли рода Гриффит, объединяющий собой различные (текстовые, литературные, внелитературные) ситуации, всегда готовый из каждой из них выскользнуть? И никакая «жанровая идентификация» - точно, как определённость Гриффиту - ему не нужна.

Причина упорного его несогласия умещаться в культурную роль «писателя» (скажите ещё «властителя дум» и «инженера человеческих душ», ха-ха-ха), на мой взгляд, - в связанных с этим понятием (изготовитель, значит, законченных продуктов) интуициях определённости, законченности, остановки. «Писатель» - это программа.

«Я, - говорил Дейч Ольге Лукас, - ничего не «создаю», ни над чем не «работаю», письмо необходимо мне как некая практика себя, самоценная форма интроспекции: я пишу, чтобы писать». При этом «в моем случае нечто такое, что можно опубликовать, является побочным результатом и ни в коем случае не является «продуктом» моего «труда»«.

«Поймал (краем глаза!) летящее смазанное лицо – на плоскости витрины. Эй, там! – реакция прохожего, увидевшего себя в гигантском зеркале и застигнутого врасплох.

Запечатлённого».

Это – вся целиком главка «Мгновенные снимки» из «Зимы в Тель-Авиве». И если у непрограммного, неявно-программного Дейча могут быть обозначения собственной ну пусть не программы, но направления (а почему нет?), то – вот оно.

И ещё: «Один из важнейших для меня моментов – это необязательность, крайняя степень недидактичности». И там же: «Такая необязательность, неосведомленность, недидактичность достигается за счет максимальной освобожденности от всякого «жизненного опыта», от самого присутствия автора».

Что касается авторского присутствия, избавиться от него всё-таки трудно. И Дейч, думаю, несомненно присутствует во всех своих текстах, сколь бы ни была велика их уводящая во множество сторон разность, – присутствует в самой этой разности, в неопределимости, в неокончательности. В готовности обжить любую текстовую ситуацию – и без сожаления из неё выселиться, оставить её позади, как пустую ракушку (нет: как мгновенный снимок!), жить дальше.

И это – тоже позиция. И, безусловно, - форма опыта, - только очень мало освоенная.

Если писатель – тот, кто фиксирует мир, то Дейч, скорее, - его читатель. Или даже – улавливатель, по крайней мере – прослеживатель (ведь улавливатель хоть сколько-то удерживает пойманное, а Дейч даёт ему пройти своим ходом мимо. Нащупыватель. Созерцатель. Позиция, крайне нехарактерная (а не на первый ли взгляд?) для русской литературы с её традиционно сильной этической, даже «учительной» тенденцией, при которой «поэт в России больше, чем поэт». На самом-то деле, думаю, с этической тенденцией и здесь всё в порядке: за такой позицией стоит очень внятная этика. Причём такая, которую привычно ассоциировать скорее с восточными культурами: этика невмешательства в наблюдаемое, (неподдающегося) доверия ему, – всё равно, внешнему ли, внутреннему ли, - каким бы странным, не укладывающимся в привычки и автоматизмы оно ни казалось. Разве что, да, такая позиция и такая этика точно не «учительны». Дейч не учит, не наставляет, он показывает и, главное, – сам всматривается. Осторожно. Боковым зрением. Чтобы не повредить видимое.

И это – его «сквозное» отношение к миру и слову, о чём бы он ни писал, какую бы ни продолжал традицию.

А уже внутри этого всматривания можно и научиться чему-нибудь. Но – самостоятельно. В соответствии с собственным душевным устройством.

Если же говорить о жанрах, то почему не предположить, что автор изобретает – не слишком, правда, фиксируя на этом внимание – собственные жанры в соответствии с собственными текущими, летучими задачами? Предложу и названия для такого жанра: прикосновения. Не в жанре ли прикосновений (к своему возможному тексту; к воплощённой в нём реальности), в самом деле. написаны «24 сказки и истории», каждая – в своей музыкальной тональности? Все они представлены только своими заглавиями – или обозначениями своих тем:

«C-Dur

Сказка о слепой принцессе, прозревшей после поцелуя дракона

История о том, как человек затоптал мышь

c-Moll

Сказка о болотном попике, который некстати попал на язычок Пепперштейну

Трагическая история планеты Земля и её обитателей»

У Дейча ведь даже само название книги, итоговой за десять плодотворных лет - осторожное, касающееся. Прелюдии – это ведь не сама игра, ludus, а всего лишь подступы к ней. Присказка, а не сказка. Сказка – всегда впереди, и никогда не известно, какой она будет. Это можно только предчувствовать – и воображать (не оттого ли и вторая часть названия – «фантазии»?).

Он не скрывается. Не эзотеричен. Не говорит загадками. Скорее уж разгадками – загадки к которым надо ещё подобрать.

Дейч – открытый. Он – противоположность всяким законченностям, остановкам, раз-навсегда-поставленным точкам. Он готов быть очень разным. Скорее всего, он и сам не знает, каким будет на следующем шаге – и при этом доверчив, внимателен и восприимчив ко всем формам опыта, текста и чувства, которые с ним могут случиться.

И в этом – его несомненное преимущество.




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



«Ничего такого Толстой не хотел»

Юрий Сапрыкин о том, как читать классическую литературу

«Теории и практики» опубликовали конспект лекции Юрия Сапрыкина, который недавно вместе с коллегами запустил проект о русской литературе «Полка». Он рассказал, как Пушкин, Толстой и Достоевский стали классикой, почему давно пора отказаться от вопроса «Что хотел сказать автор?», который так любят задавать учителя литературы, зачем взрослым людям перечитывать книги из школьной программы и как это делать, чтобы казалось, что читаешь произведение впервые.

21.05.2018 13:00, Nastya Nikolaeva, theoryandpractice.ru


Александр Пятигорский — «Чуть-чуть о философии Владимира Набокова»

Кто он?

Отстранение Набокова от его собственной эмигрантской судьбы (судьба — это не жизнь) — уже было в его русских романах и рассказах. Будущие биографы и мемуаристы будут из кожи вон лезть, чтобы снова вернуть, вставить, вдавить Набокова в эмигрантскую судьбу и тем приравнять себя к нему, «приставить» его к себе. Набоков же, если судить по им написанному, не был великий охотник до компании. В вещах важных — особенно.

20.05.2018 16:00, Александр Пятигорский, izbrannoe.com


Большие кулисы Большого театра

Императорская Москва

Сергей Аксаков (1791–1859), другой приятель Верстовского, был мастером на все руки: поэтом, переводчиком, литературным и музыкальным критиком, популярным чтецом-декламатором, а также отцом восьми дочерей и шести сыновей, двое из которых — Константин и Иван — стали вождями московского славянофильства. Родитель их правоверным славянофилом никогда, в общем, не был. Позднее он прославился замечательными книгами об охоте и уженье рыбы, а также автобиографической прозой, которую с полным основанием давно считают классикой жанра.

19.05.2018 16:00, Соломон Волков, gefter.ru


В девять раз хуже холокоста

Возможно ли измерить масштаб трагедии по количеству жертв

Что страшнее — геноцид в Руанде, война в Ираке или теракты 11 сентября, и можно ли вообще измерять катастрофы в цифрах? Профессор математики Джордан Элленберг в своей книге «Как не ошибаться. Сила математического мышления», которая вышла в издательстве «МИФ», объясняет, как работает закон больших чисел и почему некоторые расчеты показывают, что уничтожение племени гереро в Намибии было более кровопролитным, чем все преступления гитлеровской Германии.

14.05.2018 13:00, theoryandpractice.ru


Теория свободных радикалов

Откуда берутся болезни и как радиация вредит здоровью

До конца XIX века о радиоактивности ничего не знали, хотя последствия переоблучения проявлялись и раньше. Первая массовая гибель от радиации случилась еще в XVI столетии (тогда болезнь называли «горняцкой чахоткой», от нее страдали австрийские горняки, а ее причину установили позже), а в начале XX века от онкологических заболеваний умерли многие врачи, которые работали с рентгеновскими лучами.

05.05.2018 13:00, theoryandpractice.ru


Что станет с Землёй через сто, тысячу, миллион лет

Глава «Будущее» из книги профессора геологии Роберта Хейзена «История Земли»

Большинство из нас не заглядывает на несколько миллиардов лет вперёд, как не заглядывает на несколько миллионов лет или даже на тысячу лет. Нас беспокоят более насущные заботы: как мне оплатить высшее образование для ребёнка через десять лет? Получу ли я повышение по службе через год? Что приготовить на обед? В этом контексте нам незачем волноваться. Исключая непредвиденную катастрофу, наша планета через год, через десять лет почти не изменится. Но несомненно одно: Земля продолжает меняться.

01.05.2018 13:00, Роберт Хейзен, vc.ru


Ты из Москвы? Знаешь японский? Куда ты бежишь?

«Вперёд и вверх! Во мне полтонны пробуждающей весны...»

Обзор книги «Жёлтый Ангус: Сборник рассказов» А. Чанцева. Последний раз с аналогичным удовольствием читал авантюрный роман «Азарт» Максима Кантора. Наслаждаясь именно что ядерной смесью гумилёвской «конкистадорщины», детективщинки, народного похабства-чванства и бодлеровской мудрости на фоне беспробудного пьянства. Так же и с Чанцевым.

17.04.2018 16:00, Игорь Фунт


Научитесь говорить «нет»

Датский психолог Свен Бринкман предлагает семь простых правил, следуя которым можно стать свободным от навязанной позитивной психологии

В умении говорить «Я не хочу» есть огромная сила и целостность. Только запрограммированные роботы всегда на все согласны. Когда, например, на мероприятии по развитию персонала вам предложат пройти курс «личностного развития», просто вежливо откажитесь. Тренируйтесь говорить «нет» по крайней мере пять раз в день.

17.04.2018 13:00, Юлия Кудерова, zozhnik.ru


Иногда они возвращаются

Рецензия на книгу «Красный фонарь» Андрея Китина

«Красный фонарь» — книга вполне симпатичная, хотя и дебютная. То, что дебютная, изначально ставит ее в положение падчерицы. Ну ничего, я прочел, и другие прочтут, это дело поправимое. И вообще, то, что дебютные книги никому обычно кроме десятка друзей-приятелей не интересны, тема совсем другого разговора.

16.04.2018 16:00, Леонид Кузнецов


Аллергия на идеалы

Виктор Франкл объясняет, почему счастье не может быть целью и смыслом жизни

Гонка за счастьем обесценивает его, а чем больше человек стремится к удовольствию, тем у него меньше шансов его достичь, считал психиатр и основатель логотерапии Виктор Франкл. Удовольствие, по его мнению, должно быть не целью, а «побочным эффектом достижения цели». T&P публикуют отрывок из книги «Воля к смыслу», где он объясняет, из-за чего мы часто путаем повод поплакать и причину для слез, почему в благополучном обществе люди страдают от недостатка требований к ним, а также как американский и европейский подход к образованию от страха навязывать молодежи смыслы и цели привел к аллергии на идеалы.

16.04.2018 13:00, theoryandpractice.ru






 

Новости

В Новосибирске вышел сборник стихов, посвящённых трагически погибшему поэту Виктору Iванiву
Книга «Город Iванiв», состоящая из поэтических посвящений новосибирскому писателю, поэту и переводчику Виктору Iванiву (Иванову), покончившему с собой в феврале 2015 года, вышла на его родине.
Издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве
В первый день выставки Нон-Фикшен издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве в рамках программы «Открытая наука». В основе программы лежит реализация проектов по расширению открытого доступа к научным знаниям.
Восьмой "Гарри Поттер"
Новая книга о Гарри Поттере выйдет в России в ноябре
От создателя Гарри Поттера
Джоан Роулинг пишет новую книгу для детей
ММКВЯ снова в Москве
Московская международная книжная ярмарка откроется сегодня на ВДНХ

 

 

Мнения

Иван Бегтин

Слабость и ошибки

Выйти из ситуации без репутационных потерь не удастся

Сейчас блокировки и иные ограничения невозможно осуществлять без снижения качества жизни миллионов людей. Информационное потребление стало частью ежедневных потребностей, и сила государственного воздействия на эти потребности резко выросла, вызывая активное противодействие.

Владимир Яковлев

Зло не должно пройти дальше меня

Самое страшное зло в этом мире было совершено людьми уверенными, что они совершают добро

Зло не должно пройти дальше меня. Я очень люблю этот принцип. И давно стараюсь ему следовать. Но с этим принципом есть одна большая проблема.

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

Энрико Диндо: «Главное – оставаться собой»

20 ноября в Большом зале Московской консерватории в рамках IХ Международного фестиваля Vivacello выступил Камерный оркестр «Солисты Павии» во главе с виолончелистом-виртуозом Энрико Диндо.

В 1997 году он стал победителем конкурса Ростроповича в Париже, маэстро сказал тогда о нем: «Диндо – виолончелист исключительных качеств, настоящий артист и сформировавшийся музыкант с экстраординарным звуком, льющимся, как великолепный итальянский голос». С 2001 года до последних дней Мстислав Ростропович был почетным президентом оркестра I Solisti di Pavia. Благодаря таланту и энтузиазму Энрико Диндо ансамбль добился огромных успехов и завоевал признание на родине в Италии и за ее пределами. Перед концертом нам удалось немного поговорить.

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.