— Ну что? Ты уже совсем большая? Тебе уже ничего не страшно? Я тебе уже не нужна? — спрашивает меня мама.
Мне страшно. Очень-очень. Даже больше, чем в двадцать лет. Потому что уже понимаешь, чего бояться. Это такой не конкретный, а вселенский страх. За завтрашний день, за будущее детей, за здоровье мамы. И сделать с ним ничего нельзя.
У меня есть муж, дом… Всё хорошо. Больше всего на свете я боюсь остаться одна.
Мама осталась вдовой в двадцать восемь лет. С ребёнком на руках. Одна.
По официальной, маминой версии, её муж, мой отец, погиб в авиакатастрофе за границей. В Алжире. Я никогда в это не верила. Как не верила в то, что его родители выставили за порог невестку с единственной внучкой. Хотя… Правда в том, что мама действительно осталась вдовой. И наверняка свекровь что-то ей не то сказала, а мама не промолчала, схватила ребёнка, чемодан и ушла, громко хлопнув дверью. Это на неё очень похоже. Про отца я ничего не знаю. Только то, что он был похож на актёра Игоря Костолевского. В это я тоже не очень верю. Видимо, в тот период времени, когда я это спрашивала, маме нравился именно Костолевский. А так она могла бы с лёгкостью назвать Юрия Гагарина или Адриано Челентано.
Когда по телевизору показывали кино с Костолевским, я хватала маленькое зеркальце, подсаживалась близко к экрану и внимательно рассматривала нос, подбородок, профиль. Сравнивала…
— А его родители? Мои бабушка с дедушкой? — спросила я тогда, в детстве.
— Они умерли, — ответила мама.
— А где они похоронены?
— Зачем тебе? Не надо. И запомни: меня похоронишь, нечего на кладбище таскаться. Забудь дорогу. Чтобы я тебя там не видела.
— Ты и не увидишь, ты будешь мёртвая… — огрызнулась я.
Когда умерла бабушка, я училась в пятом классе. Вполне сознательный возраст. Мама мне не сказала ни слова. Сказала, что уезжает в командировку. Как обычно. Я узнала, что бабушки нет, через полгода.
— Почему ты меня не взяла на похороны? — спросила я.
— Зачем? — выдохнула мама.
Я помню одни похороны. Хоронили бабушку. Молодая женщина, дочь, подталкивала к гробу мальчика, внука покойницы. Мама громким шёпотом требовала, чтобы сын подошёл к гробу, подержался за него и поцеловал лежащую в нём любимую бабушку. Мальчик смотрел так, как умеют смотреть только дети, когда им очень плохо. Он боялся отказать матери — бледной, злой, в чёрном платке, совсем чужой и боялся подойти к гробу, где лежит кто-то, отдалённо напоминающий его бабушку. Со странной бумажкой на лбу, которая сваливается, а мать её поправляет. Этот жуткий, густо напудренный манекен, обложенный цветами, нужно целовать в желтоватый лоб. Мальчик стоял и думал, что страшнее — гнев матери или поцелуй трупа. Мать нетерпеливо начала его подталкивать. Мальчик рефлекторно упёрся ногами.
— Что ты капаешь? — закричала она уже в полный голос.
Мальчик резко дёрнулся. Он держал свечку с бумажной салфеточкой и от страха совершенно забыл, что её нужно держать ровно. Вокруг гроба стояли люди. Много людей. Они все видели, как мальчик от страха сжался и покраснел. Они все видели, как на мраморный пол потекла струя. Все стояли и смотрели. Ребёнок, который считал себя уже большим, дрожал всем своим худеньким тельцем и страдал от первого в своей жизни «позора».
— Что ты делаешь? — первой опомнилась мать и быстро повела сына из ритуального зала, смущённо улыбаясь знакомым. — Ты с ума сошёл? Попроситься не мог? — слышался её голос из рекреации.
Мать потащила сына и на поминки. Мальчик сидел в центре стола и смотрел, как чужие люди быстро пьют водку, роняют ртом салат, краснеют, говорят всё громче… Мать уже расслабилась и шепчет соседке, что нарезки нужно было больше, а овощей поменьше. Потом подходит официант и спрашивает, что мальчик будет есть — мясо или рыбу. Мужчина с заплывшими глазами бьёт ножом по рюмке и кричит, чтобы все налили. Мальчику подливают в стакан яблочный сок, который он пьёт уже через силу, потому что боится сказать, что не хочет…
То, что дети потом мучаются кошмарами, я знаю совершенно точно...
Я жила у бабушки в осетинском селе, и у нашей одноклассницы умерла мама. Мы всем классом пошли торжественно прощаться. Покойница по традиции лежала в чисто вымытой тёмной комнате с занавешенными зеркалами. Мы, дети, шли цепочкой, смотрели и уходили. На выходе каждый получал конфеты или кусок пирога. Надо было плакать. Никто не мог. Всем хотелось посмеяться, поговорить, побегать. Учительница шикала на нас и качала головой. Вдруг где-то в доме раздался крик. Громкий. Протяжный. Животный. И плач. Рвущийся не из груди, а ниже, из брюшной полости, и оттого особенно жуткий. Плакала женщина. Она вышла во двор, продолжая стонать и бить себя кулаками по голове. Мы, весь класс, зарыдали в один момент. Искренне и навзрыд.
Только спустя много лет я узнала, что эта женщина была не мать и не сестра, а специально нанятая «плакальщица». Она оплакивала покойницу за деньги и «заводила публику». С тех пор я никогда не видела, чтобы так искренне плакали над умершим.
Мой муж приходит на могилы близких в памятные дни — смерти, рождения… Моя мама последний раз была на могиле бабушки, когда ставила памятник. Больше двадцати лет назад.
— Почему ты туда не ездишь? — спросила я.
— Не могу. Не выдержу, — просто ответила мама.
Она точно не выдержит. Длинный стол во дворе, за которым сидят мужчины. Во главе — Зорик. Троюродный брат. Женщины выносят из дома тарелки и уходят. Мужчины пьют, едят, разговаривают. Уходят одни, приходят другие. Женщины выносят новые тарелки. Рядом варится мясо. Зорик говорит, что надо ехать ещё за одним бараном. Второй день. Завтра — третий. Ещё не все подошли. Завтра из соседнего села приедут. Опять открываются ворота, входят мужчина и женщина. Мужчина идёт к столу, женщина скрывается в доме. Мама встаёт, кивает, садится. Зорик произносит тост. Пьют араку — местную водку. Мама глотает ещё рюмку. Арака хорошая, крепкая. Мама не может опьянеть. Не может плакать. Не может говорить. Уже ничего не может.
Из дома выходит женщина, подходит к маме и уводит её, укладывает на кровати. Кровать скрипит пружинами.
— Поспи, — говорит женщина.
Мама послушно засыпает.
Очнулась она уже в поезде. Посмотрела в окно — на перроне стоял Зорик и махал рукой. Рядом на нижней полке лежал целлофановый пакет. Там было всё, что осталось от бабушки. Подушка с орденами, чёрная шаль, в которой она хоронила сына, книжка про совхоз имени Ленина, три экземпляра газеты с её публикациями о передовиках производства. Всё.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Вербализация чувств.
Что считать хеппи-эндом? - Приживалки.
Все мы гости в собственном доме. - Нумерология любви.
Можно ли высчитать, когда умрёт чувство? - Без причины.
Когда нет сил выстроить жизнь. - Тошнота.
Она не спала уже несколько дней. - Счастливчик.
Жить-поживать, добра наживать. - Адаптоген.
Как наладить жизнь на новом месте. - Внучка за бабку .
Спасение утопающих. - Жил старик со своею старухой.
Искусство оставлять после себя следы. - Дом, в котором нельзя жить.
Тогда это было модно — коллеги покупали дома и квартиры на море.
