В Большом зале Международного университета в Москве 18 марта Михаила Горбачёва встречали студенты, в сознании которых запечатлелся этот персонаж из длинного ряда исторических деятелей прошлого. Ленин, Сталин, Хрущёв, Брежнев, кто там ещё был? Молодые люди пришли поглазеть на ископаемое и, осуществив задуманное, мало-помалу покидали аудиторию, состарившуюся буквально на глазах.
Оставались всё больше люди немолодые, и среди них академики Юрий Рыжов и Николай Шмелёв, писатели Александр Гельман и Евгений Попов, режиссёры Пётр Тодоровский и Марк Розовский, другие знаменитости, приглашённые на вечер под названием «Дифирамб Горбачёву» его устроителем Сергеем Красавченко.
Как и все перечисленные, я родился при Сталине и хорошо помню, с каким возбуждением в ноябре 1961 года взрослые слушали по радиоточке на кухне доклад Хрущёва на XXII съезде, где тот впервые публично (а не на закрытом заседании, как в 1956 году) рассказывал о преступлениях великого вождя. Мне было десять лет, Горбачёву — тридцать, и он был одним из делегатов съезда.
Хрущёва отправили на заслуженный отдых, о Сталине в течение многих лет публично нельзя было сказать дурного слова, хотя, сказать по правде, хорошего тоже старались не говорить.
С тех пор минуло больше полувека, а имя Сталина всё ещё служит паролем, по которому соотечественники различают своих и чужих. Для подавляющей части народа это имя со знаком плюс, для меньшинства — со знаком минус. Большинство — за Сталина, и это же большинство против Горбачёва.
Горбачёв на праздновании 40-летия Победы упомянул имя Сталина в положительном контексте, чем вызвал бурные овации присутствовавших. Однако спустя пару лет он же высказался о «преступной роли сталинизма», после чего начали реабилитировать тех, кого не решились при Хрущёве, — Бухарина и прочих.
Так с кем же он был, с одними или другими? Геннадий Хазанов не зря рассказал собравшимся театральную байку о спектакле провинциального театра в пятидесятые годы. На сцене Зою Космодемьянскую допрашивают немцы. «Говори, где партизаны?» Та, натурально, хранит гордое молчание, появляется гестаповец и приступает было к пытке. Неожиданно в действие вмешивается один из зрителей, требуя немедленно прекратить. Артист, играющий гестаповца, не прерывая роли и с опаской поглядывая на вторгнувшегося на сцену громилу, тихо объясняет ему — всё кончится хорошо, наши победят. И слышит в ответ: «Хорошо бы знать, кто для тебя наши».
Наш Горбачёв или не наш — вот в чём вопрос, и если наш, то для кого именно?
Из его 80 лет добрую половину он был своим для партийной номенклатуры. С университетского комитета комсомола до Ставропольского крайкома партии и верхушки ЦК.
Потом он был своим для соратников по перестройке и ускорению, пока они его не раскусили, а с переходом власти от партийных к государственным структурам не перешли в стан открытых врагов — и, обратив сделанное им в свою пользу, не переставали ни на минуту ругать благодетеля. Сохранивших верность осталось совсем немного.
На какое-то время он стал своим для тех, кто звался советской интеллигенцией, расслышавшей живые, не похожие на партийно-начальственные интонации в его южном говоре.
Заграница его признала сразу и безоговорочно, что стало ясно не столько благодаря примирению стареющего Рейгана с «империей зла», сколько после признания Горбачёва несгибаемой Маргарет Тэтчер.
В ноябре 1990 года нас, небольшую группу советских профессоров — участников семинара в Бонне, почему-то пригласили на приём в честь объединения Германии, где Горбачёва чествовала Европа. После его окончания, в гардеробе, я был свидетелем, как к надевающему пальто Горбачёву подошёл высокий человек с бородой и долго по-медвежьи мял его в объятьях. Это был кёльнский изгнанник Лев Копелев.
Для большинства своего народа он был чужим и чужим остался. О причинах столько сказано, что повторять нет смысла.
В этот мартовский вечер выступавшие извинялись за народ, который он не смог напоить влагой свободы, так как люди не испытывали в ней жажды.
Юлий Ким пел о чижике в клетке и вспоминал, как у академика Андрея Сахарова в Горьком установили телефон и по нему позвонил Горбачёв объявить об окончании ссылки, как выпустили из тюрем Анатолия Марченко и других диссидентов. Наталья Иванова — об упразднении государственной цензуры. Юрий Рыжов — о том, как советское голосование за единственного кандидата превратилось в нормальные выборы. Николай Шмелёв — об окончании холодной войны и о том, сколько СССР впустую тратил на соцстраны, Мозамбик и Анголу, не говоря уже об Афганистане.
Не то чтобы я совсем этого не помнил. К хорошему быстро привыкаешь. Но в этот вечер меня кое-что поразило.
Когда Тодоровский, прихрамывая, сходил со сцены в зал, Горбачёв встал со своего места в первом ряду и пошёл ему навстречу со словами: «Мы, старики, должны друг друга поддерживать». И ещё. На вопрос студентов, что главное в жизни, ответил: «Любовь».
Да он же ведёт себя как живой человек! Ему, оказалось, присуще чувство юмора. Академик Руслан Гринберг рассказал, как на встрече в его институте Горбачёва упрекали в уступках Западу — Германию, мол, отдал за копейки, Польшу, на что тот реагировал следующим образом: «Я шо-то не пойму, кому Польшу-то продали, там вроде одни поляки?»
Он так легко говорил на одном языке с высоколобыми интеллектуалами, что мне показалось, Горбачёв всегда был одним из них, просто ему долго удавалось мимикрировать под официозно-партийный стиль, а потом нужда в том отпала.
Нет, не всегда, конечно, вышел-то он, как говорится, из народа. Оба деда были крестьянами, один горячим сторонником советской власти, другой не слишком ей доверял, но с обоими она обошлась одинаково сурово.
Вполне вероятно, Горбачёв мог стать таким, как они, собравшиеся в тот мартовский вечер, — выдающимся философом или экономистом, а хоть и артистом — в нём, несомненно, есть и это начало. Он не стал этим и не стал тем. Сказалась марксистская выучка — вместо того чтобы объяснять мир, он его изменил.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
