Текущий год оказался щедрым на философские юбилеи. Помимо 150-летия Эдмунда Гуссерля мы отмечаем в этом году 120-летие таких значимых для современной гуманитарной культуры фигур, как Людвиг Витгенштейн и Мартин Хайдеггер. Оба они оказали существенное влияние на формирование образа интеллектуала-философа в послевоенной Европе. Здесь я хотел бы несколькими штрихами попытаться обрисовать вклад Хайдеггера в трансформацию традиционного философского самосознания. Для которого, как известно, характерны универсализм в познавательной и эскапизм в социальной сфере.
На первый взгляд Хайдеггер как нельзя лучше вписывается в давно уже ставшее привычным представление о философствующем интеллектуале. Возможно, первое, с чем у многих из нас ассоциируется имя Хайдеггера, ― это нарочитый провинциализм и изоляционизм, слепота в политических вопросах, увлечение словотворчеством, односторонне критическое отношение к публичной сфере. Но всё же главное, что его отличает, — это глобальность в постановке вопросов, выражающаяся в приверженности Хайдеггера традиционной, онтологической проблематике.
Онтология со времён Аристотеля представляла собой сферу в высшей степени отвлечённого знания, исследующего вопрос о таких определённостях предметов окружающего нас мира, которые характеризуют их не как предметы того или иного рода, а как нечто существующее. Речь шла о теоретическом предмете, который максимально далёк от повседневных забот индивида и который, в противоположность конечности последнего, является по сути вневременным, вечным.
Хайдеггер решительно перевернул эту перспективу. Чтобы понять существо этого переворота, придётся прибегнуть к некоторым специальным философским разъяснениям. Одно из главных философских достижений Хайдеггера заключается в том, что он убедительно продемонстрировал наличие обратной структурной связи между всеобщими «условиями возможности» бытия «внутримирового сущего» и существованием радикально конечного индивида (конечного как во временном, так и в пространственном смысле). Выражение «обратная структурная связь» означает в данном случае, что всеобщие «онтологические условия» генетически связаны с некоторыми событиями и обстоятельствами индивидуального мира повседневных забот. Всеобщее оказывается производным от индивидуально-фактичного, а не наоборот, как это было во всей предыдущей философской традиции.
У Хайдеггера речь идёт о такой трактовке соотношения (онтологической) всеобщности и (личностно-индивидуальной) фактичности, которая на первый взгляд кажется парадоксальной. Возникает вопрос: на чём основывается такая трактовка и почему она оказала столь мощное влияние на формирование нового представления о философии и философствовании?
Многое, если не всё, способно разъяснить хайдеггеровское понятие бытия. «Бытие» для Хайдеггера ― нечто посюстороннее. Любое сколь угодно высокодифференцированное теоретическое представление о бытии, любое понятие бытия оказываются производным от многообразия повседневных практик, лишённых даже намёка на теоретическую рефлексию. Источником философского понятия бытия оказывается то, что мы в русском языке называем бытом. Быт и бытование, как известно, ― это воплощение всего самоочевидного и тривиального. Что может быть неприметнее, естественнее и ближе совокупности элементарных повседневных действий: приготовления утреннего кофе, поездки в метро, чтения книг, дружеского разговора? Все эти действия образуют в конечном итоге смысловую взаимосвязь, именуемую Хайдеггером «миром».
Этот мир, к которому мы неизменно причастны и который, как говорит Хайдеггер, нам всегда уже знаком до такой степени, что мы не способны себя от него отличить, составляет условие возможности всей нашей сознательной деятельности, как научно-теоретической, так и индивидуально-практической. Мир как совокупность объектов познания и практической деятельности становится для нас зримым только на основании неприметной, всегда уже свершившейся понимающей освоенности с миром как смысловым целым.
Но как становится зримым сам этот «первичный» смысловой мир, нетеоретическая, если угодно, интуитивная понятность которого и составляет для Хайдеггера первичную форму отношения к бытию «как таковому», по отношению к которой любой философский дискурс оказывается вторичным?
Это может показаться парадоксальным, однако понятное интуитивно и, что называется, естественным образом противится любым специально направленным на него усилиям. Или, по выражению Хайдеггера, то, что «онтически нам наиболее близко», «онтологически оказывается наиболее далёким». Научная теория или рефлексия не всегда приближает нас к «сути дела». Иногда она оказывается серьёзным препятствием в наших познавательных усилиях, тем, что нас как раз отдаляет от «самой вещи».
Проблема дистанции и теоретического отношения у Хайдеггера отнюдь не проста. Он считал, что современный скоростной транспорт и глобальные информационные системы, облегчая передвижение и коммуникацию, увеличивают расстояния — как географические, так и межличностные. Это оттого что в основе современных технических средств лежит теоретическое, или объективирующее, отношение к тому, что нас окружает. Это овеществляющее отношение, заранее устремляясь к чему-то дальнему, «перескакивает» через ближайшее: мир, привычное пребывание в котором ― и в качестве которого ― составляет наше существо, оказываясь попутно источником всего бытия.
Поэтому именно практическое, а не теоретическое (или объективирующее) отношение к миру делает мир до известной степени зримым в его первоначальной, недеформированной ипостаси. Согласно тезису Хайдеггера, выдвинутому им в его первом лекционном курсе 1919 года, вещи окружающего мира встречаются нам в разнообразных повседневных практиках не как единичные материальные объекты, наделённые вдобавок к своим физическим определённостям культурным «значением», а сразу как «значимое». Мы видим не объект определённого цвета и формы, а, по выражению Хайдеггера, «нечто как нечто»: стол, дерево, собаку. Такое «значимое» всегда только фрагмент, который по определению и по порядку опыта встроен в смысловое целое: мир.
При всём при этом в рамках элементарных повседневных практик мир и бытие как его дотеоретическая понятность остаются незримыми. Мы в них живём и уже только поэтому не замечаем.
В связи с этим отнюдь не случайно то, что впоследствии Хайдеггер обратил внимание на такие формы опыта, которые как раз характеризуются тем, что первоначальный смысловой мир, опыт которого сопровождает нас с самого первого нашего самостоятельного шага, перестаёт быть лишь фоновым условием разнообразных практик и сам становится феноменом. Речь идёт прежде всего об опыте изобразительного искусства. Образ, например картина Ван Гога, изображающая башмаки, с одной стороны, является вещью, состоящей в пространственных отношениях с другими вещами мира, а с другой стороны, сама репрезентирует целый мир вещей, заключённых в смысловые связи мира и неотличимых от них. Материальное и смысловое на картине постоянно переходят друг в друга. «Вещи» на изобразительной плоскости зримы и отчётливо различимы, однако не состоят в метрических отношениях и не принадлежат трёхмерному миру, который при этом обнаруживает себя не в качестве мира действительного, а, скорее, теоретически сконструированного. Восприятие образа делает зримым то, как мы воспринимаем действительность в донаучной повседневности, то есть в стихии первичного опыта, или, в терминах Хайдеггера, «бытия». В этом смысле образ и искусство вообще обладает теоретически и практически значимой нормативностью, или истиной. Искусство формирует и стабилизирует наш опыт мира.
То, что все размышления Хайдеггера вращаются вокруг двух этих взаимосвязанных тем: мира и бытия, свидетельствует о его тесной связи с классической философской традицией универсалистского мышления. Однако его идея «равноизначальности» приватного и всеобщего, настроения и понимания наводит на мысль, что он, по всей вероятности, не очередной, а всё же последний философ.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
