Последние премьеры лета — как первые премьеры сезона. «7 дней до потопа» Владимира и Олега Пресняковых в Театре им. Станиславского и «Поздняя любовь» Валерия Мухарьямова на Малой Бронной.
В августовском дневнике театрального критика — две спокойные премьеры московского августа. Раньше других проснулись после лета два театра, которым сегодня самой судьбой отведено быть сверхактивными, доказывать своё право на существование.
Сергей Голомазов и Александр Галибин, пришедшие в сложные театры, длительное время жившие без твёрдой художественной воли, сделали ставку на активность и методичный будничный труд медленного театрального строительства.
«7 дней до потопа» Владимира и Олега Пресняковых. Режиссёр Владимир Петров. Театр им. Станиславского. Премьера 14 августа 2010 года
В сущности, этот спектакль — неудача. В нём откровенно не сошлись пьеса и режиссёрский стиль, какая-никакая образность и какой-никакой стиль актёрской игры, но какие-то мгновения в этой работе, пара-тройка идей и мыслей, рождающихся по ходу «Потопа», всё же с усилием, но привлекают внимание пытливого зрителя, борющегося с желанием уйти из зала совсем.
Надо сказать сразу: всё начинается с пьесы. Она плохо написана, неважно сделана как драматическое произведение. И теперь уже точно надо сказать, что драматургов братьев Пресняковых с момента их триумфа постиг какой-то злой рок.
После их славной трилогии, выдвинувшей их на пьедестал лучших авторов 2000-х, — «Изображая жертву», «Терроризм» и «Воскресение. Супер» — в новых текстах (включая прозу) их преследовали неудачи, несмотря на видимый успех вышеозначенных пьес на западе.
Братья Пресняковы словно бы уловили пульс эпохи только на короткий отрезок времени, внеся действительно существенный вклад в самопознание постсоветского общества, и потом резко его утеряли.
Новая пьеса «7 дней до потопа», откровенно говоря, написана в жанре «производство бреда».
Язык героев здесь механический, лишённый литературных прелестей и мест, готовых остановить слух хоть на чём-нибудь детальном. Диалоги часто бессмысленны, факультативны и, по сути, не ведут героев к развитию драматических коллизий, оставляя впечатление случайности.
Чего стоит бесконечно длящийся диалог о нюхании ношеных трусов в семье главного героя Йона, ровным счётом ни к чему не выводящий, не становящийся смыслообразующим элементов спектакля, — так, пораззадорить моралистов и дать поскучать тем, кто и не такое слышал.
Сюжетная линия строится сразу: мерчандайзер внушает посетителю супермаркета Йону, что тот — новый Ной и в упаковке чипсов его ждёт призовая яхта, на которой тот должен, собрав тварей земных, уплыть основывать новый свет.
Сюжет этот бросовый, из подбора, захватывает, честно говоря, не больше, чем рекламный проспект иеговистов, обещающих нравственные увещевания с жуткими кошмарами.
Производство бреда от Пресняковых, разумеется, не может обойтись без таких характерных свойств трэшевой, мусорной драматургии, как комедийная сцена наркотического угара, достойная пера Рэя Куни, или диалоги «вочеловеченных» животных в зоопарке.
События в пьесе строятся по принципу именно наркотического бреда — какой приход пришёл, таков и будет поворот сюжета, по прихоти литературы, но не законам ну хоть какого-то минимального жизнеподобия и логики.
Концы не сходятся, о главном герое на целую половину пьесы мы вообще забываем. Скажем, прошла огромная наркотическая сцена, в которой неэкономно озвучивались километры текста.
И вся семья Йона, и полицейские, пришедшие их арестовывать, — все поели веселящей коки. И что ж из этого вышло? А ровным счётом ничего для смысла пьесы. Её могло быть, а могло и не быть, а сценическое время затрачено впустую.
Главный герой Йон очень заботится о том, чтобы собрать каждой твари по паре, но его совершенно не заботит вопрос, кого из родственников он возьмёт на яхту — жену или сына.
Пьеса называется «7 дней до потопа», но никто этих дней не считает и не оговаривает, с тем же успехом можно было бы назвать пьесу «100 дней до потопа» или «7 лет до потопа» — никакой разницы.
Всё случайно в этом тексте, всё кажется лишним, неотредактированным, написанным с одного захода, не приходя в сознание.
И всё же совершенно ясно, что пьеса глубоко пародийна, перед нами скорее картонные персонажи, маски, типажи, нежели живые люди.
Тем не менее в режиссуре Владимира Петрова актёры играют очень серьёзно, без отстранения, словно бы перед нами не цирк, а реалистическая драма.
По сути, в зале никто не смеётся, хотя диалоги Пресняковых по жанру должны вызывать смеховую реакцию. В эту вилку попадает актриса Полина Райкина в роли жены Йона, классической тупицы — домашнего растения в розовых панталонах, — она мечется между абсолютно клоунской формой существования и необходимостью нечто собой олицетворять.
В результате визжащая и эстрадно интонирующая актриса оказывается неприятным раздражителем для зрителя, которому действие, должно быть, кажется серьёзным, смыслосодержащим. Вроде бы актриса играет всё правильно, но восприятие зрителя не подготовлено.
Но, поругав, надо и похвалить за мгновения, когда искусство всё-таки пробивалось сквозь драматургическую пургу. В финале первого акта происходит диалог в театре (из которого тоже, кстати, не ведут никакие ниточки к финалу), где бывшая жена Йона и мать его сына репетирует сцену с партнёром.
Отличная точная игра Юрия Дуванова и Людмилы Лушиной в этот момент словно бы опрокидывает всю театральную мишуру, всю фальшь интриги: эффект театра в театре, который, судя по сюжету, должен убедить нас в том, что театр — это суррогат жизни, на самом деле совершает обратное действие.
Острый диалог двух расстающихся любовников дарует ощущение подлинности трагедии разрушенной любви, событийности их жизни — тем более на контрасте с пустотой, выхолощенностью и суетливостью картонных персонажей основного сюжета.
Театр оказывается полон событий, драматических коллизий и кайфа полноценной жизни, а жизнь сама вне театра — дурной, унылой и искусственной.
И ещё прекрасный эпизод случился у актрисы Татьяны Майст, которая появляется на сцене на десять секунд — в шерстяной шапке на глаза, в невообразимом уродливом костюме, — чтобы сказать, нет, прокричать Чиновнику, что она не против того, чтобы муж её похоронил на дворе собственного дома, а не на кладбище.
В одном крике забитой, несчастной, больной женщины выражается судьба маленького человека, которого хоронят заживо, методично и скрупулёзно заранее оговаривая обстоятельства захоронения.
Пресняковы завершают пьесу донельзя в духе невозможного морализма.
Горилла, которую Йон купил в обанкротившемся зоопарке, под воздействием паров коки заговаривает и дарует нам дышащие свежестью откровения вроде «душа — вот твоя лодка» и «потоп — он в твоей душе».
Монолог написан столь нейтрально, а артист Константин Богданов произносит его с иронической слезливой интонацией и отвешенной губой, потому крайне сложно в результате разобраться, то ли Пресняковы впали в религиозно-шестидесятнический морализм, то ли они пародируют его же.
Всё смешалось в кучу, непроявленно, мутно. Вроде как Пресняковы и режиссёр Владимир Петров нам намекают на такой финал: под занавес Горилла исполняет ритуальный танец над пепелищем цивилизации, и мы вроде как снова приплыли на ковчеге в эпоху обезьян.
Но с другой стороны, последний спич сына Йона, когда у ковчега собираются все герои пьесы, чтобы новый Ной взял их в новый прекрасный мир, свидетельствует совершенно о другом.
Тут возникает тема, лично мне интересная и цепляющая и словно бы оправдывающая весь произведённый бред спектакля. На самом деле потоп и новое человечество, как и новая религиозность и новые мифы, никому не нужны.
Люди научились устраиваться в этой чудовищной жизни как-то сами, у них появляется мотивация и надежда жить, планы на будущее и своеобразное чувство комфорта. Не хочется потопа тем, кому ещё есть за что укрепиться в этой бредовой жизни.
И в этом во многом циничнейшем сообщении, в этой философии комфорта гораздо больше смыслов, образа современности, нежели во всём спектакле, который не удался как целое.
«Поздняя любовь» Валерия Мухарьямова (по рассказу Исаака Башевиса-Зингера). Режиссёр Евгений Арье. Театр на Малой Бронной, театр «Гешер» и продюсерская компания «Аметист». Премьера 16 августа 2010 года
Этот спектакль даёт пример очень интересного опыта некоторых московских театров последних сезонов — включение в регулярный репертуар чужих, бездомных работ.
Поскольку широкому развитию театра в столице по-прежнему мешает прежде всего квартирный вопрос (снимать помещение даже по госрасценкам любому театру не под силу, аренда завышена и не покрывает даже расходов), то подобный шаг навстречу частной инициативе — явление отрадное.
Если бы только ещё мотивацией для таких включений не становился исключительно коммерческий интерес, то бытовые проблемы большинства крошечных театральных предприятий, собирающихся на один-два спектакля, были бы счастливо разрешены.
Большие стабильные театры могли бы таким образом патронировать малый театральный бизнес.
В случае с «Поздней любовью» мы имеем дело с откровенной антрепризой на звёзд, но надо признаться сразу, что режиссура и гуманитарное присутствие прекрасного российско-израильского режиссёра Евгения Арье делает эту работу исключительно качественной, ясной, точной.
Спектакль репетировался в Израиле, где Арье работает после эмиграции в знаменитом театре «Гешер». Пьесу Валерия Мухарьямова по рассказу Башевиса-Зингера играют в Москве теперь уже три театра — Пушкинский, Джигарханяна и вот теперь Бронная.
Спектакль рассчитан на конкретную аудиторию — зрителей после сорока, но он не слезлив и не сентиментален, а еврейская тема не становится определяющей, превращая сюжет в общечеловеческую историю о том, как человек запрещает себе счастье и любовь, о том, как чудовищно сложно двум людям соединиться, даже если видимых преград не существует вовсе.
В жизни 82-летнего мирного богатея Гарри Бендинера (Леонид Каневский), который уже приготовился к естественному финалу своей жизни, случаются два важных события.
Единственный друг и деловой партнёр Марк (Даниил Спиваковский) уезжает из Америки в Израиль, и параллельно в доме Гарри появляется очаровательная соседка Этель (Клара Новикова).
Два момента радуют одинокого старика: их совместные с Этель воспоминания о довоенной Польше, поместном Влоцлавеке, откуда судьба и история выгнали их, обрекли на скитания и тоску по родине, и — более того — что женщина, явившаяся в его судьбе, ему не опасна. Столь же богатая, как и он, она не претендует на объединение бюджетов.
«Появляются деньги — появляются женщины. Появляются женщины — исчезают деньги. Исчезают деньги — исчезают женщины» — вот с какой житейской философией подошёл к концу жизни Гарри, и в кои веки никто не претендует на то, чтобы эту пословицу осуществить на деле.
Это самая остроумная шутка Гарри, весь прочий юмор в этой трагикомедии спокойный и беззубый и, к счастью, лишён штампов искромётной еврейской пьесы.
Зрителя ждёт неспешное малособытийное действие, где всё дело — в эскалации страсти, в медленном преображении двух одиноких душ в любовников, вдохновлённых стремительностью развития своих галантных отношений.
Пока не случится финал — неожиданный, странный и трагический.
Главное, что сделал Евгений Арье, — прекрасно поработал с артистами. Даниил Спиваковский в маленькой, в сущности, вспомогательной роли показывает тот раскол в душе Марка между американским еврейством и израильским, между деликатной, но хваткой натурой адвоката-финансиста и натурой робкого, послушного, болезненного мальчика, сына раввина, пребывающего в железных тисках своей требовательной жены, всю жизнь малоуспешно воспитывающей в нём мужчину.
Леонид Каневский свеж, обаятелен, пружинист, «мужчинист». С бойким, стремительным умом Гарри умеет крайне быстро переключаться с амплуа покойного старика на героя-любовника: в этой артистически совершенной смене масок герой Каневского видит свой ритм жизни, всё время подкидывающей Гарри подарки судьбы.
Леонид Каневский играет мужчину, всегда готового измениться под давлением обстоятельств и чувствовать себя более-менее комфортно, как бы ни повернулась ситуация.
Но это свойство крайне подводит героя в финале, когда внезапная потеря возлюбленной принимается им как должное, не оставляя в душе героя рефлексии и сомнения.
Каневский играет воспитанное обстоятельствами умение быстро смириться с бесконечными, методично случающимися потерями, этакую эмоциональную гуттаперчевость.
Прекрасен Каневский в начале второго акта, когда входит в квартиру Этель одетый как мальчик на дне рождения девочки — подтянутый до скрипа, заглаженный, заутюженный, спрямлённый, словно проглотил столб, остолбеневший от ответственности ситуации.
Белая рубашечка, одинокая роза, зажатая между двумя пальцами, словно алый шарик на верёвочке.
Заставляет удивляться и восхищаться собой Клара Новикова. Режиссёр Евгений Арье сумел совершенно лишить актрису какого бы то ни было эстрадного жеста и наполнил её подлинно драматическим содержанием.
Мы видим не капризный, косноязычный и хабалистый образ, приклеившийся к Новиковой, а, напротив, чудо преображения: перед нами интересная, эффектная женщина, знающая ценность жизни, удобства и роскоши человеческого общения.
Старика, встретившегося у неё на пути, она поглощает бесконечной страстью к коммуникации, она накрывает его общением, будит воображение и молодость, заставляет расшевелиться.
Женщина поднимает мужчину с одра, на котором он уже собрался дожидаться смерти, вырывает его из железной хватки угасания. Деятельное участие, умение быть, особенно не утруждая себя, как бы невзначай полезной — актриса Клара Новикова эти свойства играет как свои собственные, приручённые.
Благодаря своему финальному поступку Этель остаётся тайной в судьбе героев пьесы, тайной, которую не под силу разгадать ни зрителю, ни Гарри Бендинеру.
Последний, кажется, и не собирается разгадывать, а нам, зрителям, это, в сущности, малопонятно. В финал, разлучивший героев, не особенно веришь, и, наверное, в этом есть и проблема этого актёрского спектакля: в режиссуре Евгений Арье всё-таки допустил слишком мало драматических ноток, чувства раскола, который должен, по сути, как-то стадийно, мера за мерой приближать героев к столь трагическому финалу.
Тут можно сказать, что благостность несколько подвела режиссёра.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Words, words, words.
«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в театре «Практика». Занимательная математика. - Другие. После Бродского.
Литература on-line. Каким должен быть правильный поэтический перевод? - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Пуля для Крусанова .
Партия в преферанс с фон Триером. Павлу Крусанову в день пятидесятилетия. - Публика не дура.
Эффект пылесоса: новые театральные пространства вытягивают публику из традиционных и стационарных. Чем? - Игорь Манцов, Вадим Касаткин: «Америка-красавица и карнавальная преисподняя…».
Диалог июля. Об Америке и России, геополитических монстрах и сопутствующей каждому из этих монстров культурке. - Ангельский концерт.
«Ну и что Бог?» — спрашивает фотограф Борис Михайлов, главный свидетель исчезновения человечества. - Что из этого поллуччилось.
«Проект «J». О концепции лика Сына Божьего» от Ромео Кастеллуччи. - О некоем плохише и его двоюродных вавилонских братцах.
Что такое постмодернизм в политике.
