Запрос на «голую реальность», то есть на объект, тоска по которому вошла в том числе в самые разнообразные идиомы нашего языка, обернулся разгромом реальности. Базовые и, казалось бы, безошибочные природные инстинкты не могут совладать с простой электрической лампочкой, к которой неудержимо устремляется рой ночных мотыльков.
- Порнография имеет резон: она участвует в разгроме реального.
- Жан Бодрийяр. Соблазн
Порнография в переводе означает что-то вроде «описания проституток». В Древней Греции так назывались жизнеописания известных гетер. Современные определения порнографии, в отличие, например, от эротики, характеризуют ее как любой изобразительный жанр, будь он письменный или визуальный, предназначенный для того, чтобы вызывать половое возбуждение. Поскольку порнография выделяется по функциональному критерию введения ее потребителя в определенное состояние, объективно порнографию определить практически невозможно: мало ли какие изображения могут кого-то возбудить! Конвенционально, впрочем, считается, что порнография связана с демонстративным изображением каких-то половых атрибутов или половых актов. Различия в степени откровенности этих простираются на шкале от мягкого эротизма, пропитывающего значительную часть современной рекламы, до жесткого порно.
Подходя к вопросу исторически, нельзя, впрочем, не заметить, что порнографические изображения в современном понимании на протяжении большей части человеческой истории не выполняли никакой порнографической функции. Изображение и подчеркнутая репрезентация половых атрибутов имеет столь же почтенную историю, как и само человечество. Гипертрофированные признаки женского плодородия у каменных баб соперничают по древности с фаллическими образами, преломившимися в многообразном ряде символов мужского достоинства. Например, древнейший и простейший символ воинской доблести — обелиск — представляет собой фаллический символ. Природное изобилие и природная сила, являющиеся основным источником богатства и процветания в древних обществах, получают свое естественное выражение в преувеличенном изображении репродуктивных органов.
Античный мир переосмысливает естество в эстетический канон человеческого тела как меры красоты, получающей свое непревзойденное воплощение в античной скульптуре. Тело изымается из репродуктивного порядка природы и переходит в порядок культуры. Культура же оказывается во многом безразличной к репродуктивной необходимости половых различий, обращаясь к телу в его эстетической ипостаси соразмерности и чистой формы.
Как эстетический объект нагое тело в Античности приобретает также ряд весьма необычных свойств. Например, оно может выступать в качестве аргумента в суде, как в истории с гетерой Фриной, которая сняла с себя обвинения афинян в «пагубном влиянии на самых просвещенных граждан республики», просто сбросив пред судьями свое платье. Половой орган как символ манифестации природной продуктивности уходит на второй план, но, конечно, не исчезает вовсе. Балка, венчающая колоннаду главной улицы в Апомее (Сирия, период правления Марка Аврелия), украшена различными символическими фигурами, среди которых — наряду с изображением различных плодов — мы встретим также барельефы фаллосов, букетом распустившиеся над головами прохожих.
Христианство, а затем и ислам радикально меняют отношение к наготе. Разными и сложными траекториями та и другая культура приходят к тому, что предъявление природной наготы табуируется как нечто непристойное и стыдное, связанное с греховной природой человека. Впрочем, и здесь война с телесностью — в силу восторжествовавшей доктрины грядущего воскрешения в теле — не была доведена до своего логического конца. Борьба же с визуальной образностью в исламе приводит к тому, что здесь табуируется любое публичное предъявление женской наготы, включая лицо, которое (вполне, заметим, логично) понимается также как часть тела.
Эта система запретов на непристойность приводит к расцвету совершенно особой культуры соблазна, неизвестной, например, античному миру. Поздним беллетризированным памятником этой культуре является, например, роман Мэтью Льюиса «Монах». Но и помимо церковных стен развивается тончайшая чувствительность к эротизму, способному просачиваться сквозь самые непроницаемые покровы и проявляться в самых неожиданных формах. Эта культура, несмотря на показной сексуальный ригоризм, является весьма искушенной в эротических играх, в которых секс сам по себе является лишь сведенным до минимума элементом сложных и утонченных стратегий эротического поведения. Жан Бодрийяр, превозносящий соблазн как особую форму символической игры, является в конечном счете носителем именно христианской культуры, ностальгирующим о ее утрате. Об эротической экстатичности ислама можно в свою очередь лишь догадываться хотя бы по картинам райской жизни правоверного мусульманина, окруженного стайкой черноглазых гурий.
Эпоха Возрождения — признанного образца гуманизма — отмечена взлетом сексуальной распущенности элиты и расцветом разного рода порнографических жанров. Алексей Федорович Лосев с присущей ему смачностью так описывает эту «обратную сторону титанизма» Возрождения:
Всякого рода разгул страстей, своеволия и распущенности достигает в возрожденческой Италии невероятных размеров. Священнослужители содержат мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что приходится неоднократно издавать декреты, запрещающие священникам «ради денег делаться сводниками проституток», но всё напрасно. Монахини читают «Декамерон» и предаются оргиям, а в грязных стоках находят детские скелеты как последствия этих оргий. Тогдашние писатели сравнивают монастыри то с разбойничьими вертепами, то с непотребными домами. Тысячи монахов и монахинь живут вне монастырских стен. В Комо вследствие раздоров происходят настоящие битвы между францисканскими монахами и монахинями, причем последние храбро сопротивляются нападениям вооруженных монахов. В церквах пьянствуют и пируют, перед чудотворными иконами развешаны по обету изображения половых органов, исцеленных этими иконами. Францисканские монахи изгоняются из города Реджио за грубые и скандальные нарушения общественной нравственности, позднее за то же из этого же города изгоняются и доминиканские монахи. Во Флоренции братья престарелого богатого купца-гуманиста Никколо Николи (1364—1444), известного знатока и поклонника античности, прославленного своей образованностью (у него было 800 рукописей античных и христианских авторов), хватают его любовницу, задирают ей юбки и публично секут ее розгами. Папа Александр VI и его сын Цезарь Борджиа собирают на свои ночные оргии до 50 куртизанок. В Ферраре герцог Альфонс среди бела дня голым прогуливается по улицам. В Милане герцог Галеаццо Сфорца услаждает себя за столом сценами содомии. В Италии той эпохи нет никакой разницы между честными женщинами и куртизанками, а также между законными и незаконными детьми. Незаконных детей имели все: гуманисты, духовные лица, папы, князья.
Сексуально-порнографическая революция движется в массы по мере распространения плодов Просвещения. Прежде всего — грамотности и доступности порнографической книгопечатной продукции. В порнографическом ключе пишут свои сочинения великие французские просветители — взять хотя бы «Нескромные сокровища» Дени Дидро.
В XIX веке управление сексуальностью превращается в элемент биополитики. Контроль над сексуальной энергией масс рассматривается как необходимое условие поддержания высокой производительности и дисциплины пролетариата. Именно в это время распространяется массовая пропаганда сексуальной гигиены, популяризуется доктрина медицинского вреда мастурбации и т.д. В основе этой научно-популярной идеологии лежит представление о теле как машине, наделенной конечным энергетическим запасом, который следует правильно использовать для достижения максимального коэффициента полезного действия.
Дисциплинирующая пропаганда викторианской эпохи подготавливает новую волну сексуальной революции, во главе которой встал доктор Фрейд. Фрейдизм как антропологическую конструкцию нельзя представить вне предшествующей христианской системы запретов и, соответственно, изощреннейшей культуры соблазна, в которой всё что угодно может стать объектом и стимулом порнографической фантазии. Большая часть XX века проходит под знаком фрейдистской революции освобождения сексуального желания и направления его по «правильным» каналам. Попутно эта революция обратила в руины всё культурное наследие утонченных игр и символов высокого эротизма в том виде, как его, например, еще фиксирует «Дневник обольстителя» христианского экзистенциалиста Кьеркегора.
Эта революция знает несколько ключевых этапов омассовления раскрепощающегося желания — появление в США «журналов для мужчин» (примечательно, что основатель «Плейбоя» Хью Хефнер происходил из строгой религиозной семьи и потерял девственность в 23 года — аккурат в первом браке), индустрия порнографического видео и, наконец, специализированные порноканалы телевидения, секс по телефону и интернет. Примерно каждый восьмой сайт в Сети является порнографическим (статистика, конечно, приблизительная), а каждый четвертый запрос к поисковым системам связан с порноконтентом. В первой половине 1990-х интернет вообще правильнее было бы называть «порнонет»: 80% его трафика были так или иначе связаны с порнографией.
Прорыв к освобожденной сексуальной реальности, вдохновлявший пионеров сексуальной революции, обернулся, впрочем, несколько неожиданными последствиями. На запрос раскрепощенного желания культура среагировала не всплеском разнообразия эротических практик. По образцу, например, тех, что еще в XIX веке существуют вокруг такого института, как публичный дом. А ответила она возникновением колоссальной порнографической индустрии. Эта индустрия высокотехнологична и необычайно дифференцированна. Все эротические моменты разобраны в ее лабораториях на мельчайшие детали, проанализированы, запротоколированы и вновь собраны в форме самых разных образов, поз, интерьеров и сюжетов.
Ответом на массовый запрос удовлетворения сексуального желания стало проектирование и запуск в тираж виртуальной порновселенной, которая по своему композиционному, визуальному, сценарному и фабульному разнообразию превосходит любую мыслимую сексуальную и эротическую повседневность. Действительный секс не выглядит так, как он выглядит в порнографии. Порнография слишком «идеальна», чтобы с ней могла сравниться какая-то реальность. Попытка выйти в эту самую реальность оборачивается курьезом, неприятностью или безумием — так, как это изобразил Стэнли Кубрик («С широко закрытыми глазами»).
Запрос на «голую реальность», то есть на объект, тоска по которому вошла в том числе в самые разнообразные идиомы нашего языка (голая правда, неприкрытая истина, реальная политика и т.д. и т.п.), обернулся разгромом реальности. Базовые и, казалось бы, безошибочные природные инстинкты не могут совладать с простой электрической лампочкой, к которой неудержимо устремляется рой ночных мотыльков.
Современная порнографическая индустрия стимуляции и удовлетворения сексуального желания лишена неполноты, случайности, риска неудачи или отказа, с которыми сопряжена сексуальная жизнь за пределами виртуальной порновселенной. Моменты игры, эротической стратегии и тактики, двусмысленности и недосказанности принесены в порнографии в жертву гарантированному возбуждению.
В этом мире нет больше места необузданным страстям возрожденческих титанов. Более того, здесь всем меньше места для эротического воображения и даже просто воображения как такового: если книжная порнография всё еще заставляет работать фантазию, то поток визуальной порнографии делает ненужным даже работу сексуального воображения — оно просто не может с ней тягаться. Субъект остается наедине с визуальным образом, который не требует от него никакого обращения к реальности, к миру живых сексуальных объектов. Культура эротического соблазна, столь тесно связанная с системой религиозных норм и запретов, улетучивается.
Ханна Арендт обратила внимание на одно обстоятельство, сопровождающее рождение современного мира: отказ от потустороннего в ходе секуляризации привел также к утрате человеком посюсторонней реальности. Произошло не обретение мира, а отчуждение от него:
… утрата веры отбросила людей не к миру и к посюсторонности, а, наоборот, к самим себе. Что отличает философию Нового времени после Декарта от всех других философий и на чем покоится всё специфически новое ее достижений, это подчеркивание и анализ самости и самосознания как области, совершенно отличной от души или от личности или от человеческого существования вообще, и, соответственно, попытка редуцировать весь опыт внутри мира и в человеческом окружении к переживаниям сознания, протекающим внутри самости.
- Vita Activa, или О деятельной жизни. Пер. В.В. Бибихина
Одним из вариантов данной истории и является сексуальная революция, завершившаяся порнограффитизацией интернета: отказ от запретов обращает человека не к реальности сексуальной жизни, а к росту числа инструментов всё более легкой стимуляции собственных скоротечных переживаний.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Ненаглядный.
Встретив эксгибициониста, не становитесь его жертвой. - Политико аморале.
ТОП-7 политических секс-скандалов XXI века. - Дети, насилие и деньги.
200 тыс. интернет-сайтов и миллиарды долларов годовой выручки. - В блеске тел.
Вера Свечина: «Я видела столько красоты в стрип-клубах и хотела показать её всем» . - Грех и смех.
Наш ответ Гордону Брауну. - Интернет в опасности.
Как поймать фрилансера. - Тинто Брасс: «Мои фильмы можно показывать даже в школе».
Мастер эротического кино о сексе, русских корнях и «Калигуле» в 3D. - В защиту порнографии.
И никакого радикализма.
