Бахыт Кенжеев. Обрезание пасынков. М.: АСТ: Астрель, 2010.

О том, что Кенжеев не только поэт, но и прозаик, помнят немногие. Пять его романов были написаны два-три десятилетия назад, чрезмерной популярностью не пользовались, да и сам автор снисходительно именует их «ранней прозой». Судьба «Обрезания пасынков» должна быть более счастливой.

Роман начинается с трогательных детских воспоминаний о хрущёвской эпохе: пилёный сахар, чай со слоном, квас в жёлтых цистернах, стекольщики и старьевщики, точильщики и чистильщики, торшеры и фотоаппараты, пирке и манту. С ними перемежаются авторские рассуждения о природе стихотворчества на примерах чуть ли не всего пантеона русской поэзии — от Ломоносова до Хармса, от Баратынского до Городницкого. Простодушие этого симбиоза мемуаров с эссеистикой на самом деле обманчиво. С началом второй части, перемещающей читателя в недвусмысленный 1937-й, станет ясно, что новая проза Кенжеева устроена весьма прихотливым образом.

Обманчиво и само название. Никакого отношения к известному религиозному обряду оно не имеет: «обрезание пасынков» — термин из словаря садовода. Ровно посреди книги комендант спецдачи НКВД объяснит, что для получения крупных сочных виноградных ягод все лишние гроздья должны быть удалены. В это время на даче трое ручных советских писцов дают оценку посредственному, контрреволюционному и шизофреническому поэту Мандельштаму, тем самым окончательно решая его судьбу в глазах отца народов: не нужен, можно обрезать.

В третьей части все сюжетные линии связываются воедино, и получается что-то вроде семейной саги. Но когда роман обретает стройную структуру, письмо Кенжеева становится, напротив, вызывающе свободным. Безудержный поток фонетических и смысловых аллюзий, более свойственных поэзии, нежели прозе, выглядит почти самодовлеющим. Главная прелесть этого текста — в постоянном умножении и сохранении сущностей, в не признающей ограничений ассоциативной игре. В этом Кенжееву ближе всего Михаил Шишкин, и не случайно именно его одобрительная аннотация вынесена на последнюю страницу обложки. Тем более не случаен подзаголовок «вольный роман», которым писатель оговаривает себе право на некоторые вольности.

Они в «Обрезании пасынков» не только стилистические. Очевидно, что пожилому Ивану Свиридову, пишущему письма сыну из канадской психиатрической лечебницы, придано множество авторских черт. Также невелика загадка, кто стал прототипом старого друга Свиридова, писателя Сципиона (Москва — Вермонт, выход двух романов, похвала Набокова, быстрая слава, затяжное молчание, долгое отшельничество), одного из заглавных героев третьей части. А кровавая сцена в финале вызовет немалый интерес историков литературы: им придётся изрядно помучаться, чтобы отделить правду от вымысла и понять, по каким причинам один замечательный литератор решил разделаться с другим на страницах своего романа.

* * *

Критика:

Инна Булкина (Стенгазета):
«Этот роман Кенжеева мало похож на предыдущие — на «Младшего брата» и тетралогию «Мытари и блудницы». В романах Кенжеева начала 90-х был некий стилистический фокус, тот же «Иван Безуглов» больше всего напоминал перелицованного «Джеймса Бонда»: он был такой целлулоидный и пластичный, строился из блоков и не походил на традиционный русский роман с его подробным и последовательным психологическим развёртыванием. Дальше эта игра раскручивалась, но в основных своих принципах оставалась той же: ключевой приём — стилизация и остранение. Между автором и действием всегда была некая дистанция, зазор, который можно было додумать и заполнить по усмотрению.

В «Обрезании пасынков» тоже есть зазоры, но игра здесь, кажется, сложнее, и настоящего автора — из крови и плоти — гораздо больше, чем в романах о Безуглове, и, наверное, не меньше, чем в стихах, только тут принцип другой: в прозе приходится проговаривать сюжеты.

Короче говоря, это — те же стихи, и здесь всё то же, что есть в стихах Бахыта: любовь и смерть, Баратынский и Мандельштам, материя жизни и её не всегда угадываемый смысл. И бесконечный спор поэта и физика о присутствии Бога, Того, кто наделяет вселенную смыслом».

Блогеры:

Соломон Гешефтер (geshefter.livejournal.com):
«Странно, что прозаик Кенжеев значительно меньше известен (и, наверное, читаем), нежели Кенжеев-поэт. Вероятно, по причине своей прозаической неплодовитости: роман этот — лишь второй из мне известных; и первый — «Золото гоблинов» — был хорош, а этот так просто прекрасен. На мой скромный взгляд несправедливо обходить вниманием такую отдельную, сильную, настоящую прозу: что ж получается, отборность текста и малочисленность книг — веская причина для незамечания? А сотнитысячные тиражи говнописателей (и говнописательниц, которые занимают особое место в моём антирейтинге) — это ли резон для их распиаривания? Впрочем, я книгокритиков не читаю, может, на самом деле, кто-то этому роману уже пропел свой дифирамб… Конечно, последний кретин за роман Кенжеева не возьмётся (сложновато ему, бедному), но уже читатель средней готовности и прочтёт, и прочувствует, и насладится. Жанр определён автором как «вольный роман» — то есть, на первый читательский взгляд он такой якобы деструктурированный, состоящий из перебивающих друг друга рассказов, взаимосвязь которых сходу не вычитывается, но проявляется постепенно. Стили перетасованы, переключаться быстро не получается, зато получается призадуматься при переключении.

Качество слова — отменное. Впрочем, это я уже повторяюсь… Впрочем, не грех и повториться. Проза, написанная поэтами, зачастую бывает перегруженной, с чрезмерно тщательно подобранным камуфляжем смысла, а тут — совсем этого нет. Нет излишнего внимания к украшениям, но честные, непроизвольные украшения, конечно, имеются. Они хорошо украшают страшный, трагический смысл. Он от этого только страшней и трагичней».

crazy_reader (crazy-reader.livejournal.com):
«Вообще, восприятие реальности сумасшедшими или умственно отсталыми людьми не новинка в литературе. Фолкнер и Гоголь дали нам образцовые примеры для сравнения. Подчеркну — речь идёт об отражении нашего мира в больном сознании, а не об описание клинической картины больного человека. И если привлечение Фолкнера тут выглядит неуместным в силу трагичности его «Шума и ярости», то корни героя из третьей части романа я искал бы у гоголевского Поприщина. Но насколько лёгок и естественен сумасшедший XIX-го века, настолько тяжеловесен и нуден кенжеевский персонаж. Вообще надо сказать, что автор не смог «убить» в себе поэта, не удалось ему и самому спрятаться за масками ребёнка и сумасшедшего».

ОТПРАВИТЬ:       

Статьи по теме:

• Борьба за ничьё: «прецедент Беляева».
  История о том, как издатели не поделили общественное достояние.
• Ничто не слишком.
  Как и другие написанные от первого лица романы Рубанова, «Йод» рассказывает об отношениях личности с миром. Но теперь это не об укрощении себя, а о взыскании должного.
• Музыка и жмых.
  В составленном Захаром Прилепиным сборнике на фоне слаженного хора сторонников революции особенно резко звучат голоса её противников.
• Прирождённый убийца.
  Известный литкритик 1990-х написал роман воспитания с экстремальным душком.
• Живее всех живых.
  Новый роман Юза Алешковского медленно, но неуклонно дрейфует от молодого задора к старческому смирению.
• Записки обывателя.
  Олег Зайончковский написал такую простую книгу, что, кажется, проще уже некуда.