Осенью 1908 года в Милане случилась судьбоносная автомобильная авария. Пытаясь объехать двух занявших проезжую часть велосипедистов и не справившись с управлением своего Bugatti, поэт и миллионер Филиппо Томмазо Маринетти оказался в грязной сточной канаве.
Манифест
Через пару часов, в автомастерской, наблюдая, как автомеханик приводит в чувства его «железную акулу», Маринетти испытал нечто вроде просветления. Вернувшись на свою лакшери-виллу, он тут же набросал текст, который стал первым программным документом общественно-артистического движения под названием «футуризм».
Маринетти отослал первый «Манифест футуризма» в Париж, своему приятелю из влиятельной французской газеты Le Figaro.
20 февраля 1909 года манифест был опубликован в Le Figaro на первой полосе.
В том же году Маринетти исполнилось 33 года.
Почему Париж? Во-первых, то была самая свободомыслящая и прогрессивная европейская столица, город, задававший тон всему новому, а в особенности — новому искусству. Во-вторых, с Парижем Маринетти связывала буйная юность. Он прожил там с 1893 по 1896 год. Кафе, салоны, литературные банкеты и кабаре, эксцентричные художники, поэты, писатели — всё это перевернуло сознание 17-летнего адвокатского сынка, внезапно оказавшегося в клокочущем вихре идей, а до того жившего в сравнительно тихих условиях египетской Александрии (где он и появился на свет).
В Париже Маринетти сошёлся с литераторами, группировавшимися вокруг журнала La Plume (они-то и познакомили его с принципами свободного стиха, который он сразу же взял на вооружение и использовал до конца жизни). Словом, Париж был выбран в качестве мишени не просто так.
Кроме Парижа, он нигде больше и не мог рассчитывать на адекватное восприятие своих революционных футуристических деклараций. Ведь в Италии, где великое прошлое возведено в ранг общенационального культа, где половина населения буквально кормится культурным наследием, где целые города превращены в музеи, где в угоду туристам взлелеяны вымирающие обычаи вроде карнавалов и прогулок на гондолах, — в такой стране могли и на части разорвать того, кто дерзнул бы выкрикнуть:
«Мы учреждаем сегодня футуризм, потому что хотим освободить нашу землю от зловонной гангрены профессоров, археологов, краснобаев и антикваров. Слишком долго Италия была страной старьёвщиков. Мы намереваемся освободить её от бесчисленных музеев, которые, словно множество кладбищ, покрывают её».
Вирус футуризма сделал крюк и вернулся в Италию в некоторой степени окультуренным. Определённый амортизирующий эффект это возымело, но всё равно манифест, по выражению самого Маринетти, «бешеной пулей просвистел над всей литературой».
«Пусть же они придут, весёлые поджигатели с испачканными сажей пальцами! Вот они! Вот они!.. Давайте же, поджигайте библиотечные полки! Поверните каналы, чтобы они затопили музеи!.. Какой восторг видеть, как плывут, покачиваясь, знаменитые старые полотна, потерявшие цвет и расползшиеся!.. Берите кирки, топоры и молотки и крушите, крушите без жалости седые почтенные города!»
Первые итальянские выступления Маринетти были восприняты публикой как оскорбление идеалов нации. Как подлинная пощёчина общественному вкусу. Маринетти не раз освистывали и забрасывали гнилыми помидорами. И ему, безусловно, было это приятно. Лучше быть побитым, чем незамеченным!
Любая драка, любая война, по Маринетти, есть признак здоровья. «Мы будем восхвалять войну — единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть», — писал он в «Манифесте».
С войны началось его восхождение. С агрессии и неприятия публикой. И это было закономерно для поэта, который считал, что «искусство, по существу, не может быть ничем иным, кроме как насилием, жестокостью и несправедливостью».
Весь 1910 год Маринетти раскачивает основы: вместе с соратниками проводит «футуристические вечера», которые публика посещает в основном для того, чтобы бросить в Маринетти и Ко несколько сочных овощей. В этом смысле футуристы были своего рода предвестниками британских панков конца 70-х, концерты которых не мыслились без прямого конфликта между артистом и слушателем. И в этом смысле реакция Хлебникова и Лившица, пытавшихся устроить скандал во время выступления Маринетти в России в 1914 году, куда уместнее, чем благодушный интеллигентный приём, оказанный ему Кульбиным и другими его поклонниками. Но об этом потом.
Два мага
Во взгляде на войну как необходимое лекарство для духовного оздоровления социума Маринетти приближается к своему современнику Георгию Гурджиеву. Фигуре на первый взгляд совсем не похожей на Маринетти и даже противоположной ему.
Гурджиев выступал против механизации личности, призывал людей ничего не делать на автомате, а напротив, всегда чётко осознавать свои действия. А Маринетти, наоборот, видел идеального человека будущего сросшимся с машиной («На наших глазах рождается новый кентавр — человек на мотоцикле, — а первые ангелы взмывают в небо на крыльях аэропланов…») и превозносил «великую новую идею современной жизни — идею механической красоты», прославляя любовь к машине, «пылающую на щеках механиков-машинистов, обожжённых и перепачканных углём».
Но противоположности притягиваются: как и Маринетти, Гурджиев считал, что единственный путь развития — это борьба. «Схватка, борьба — вот основа развития», — говорил он. И добавлял: «Когда нет борьбы, то ничего не происходит — человек остаётся машиной».
И тут мы подходим к самому интересному. К тому, как эстетика вдохновляет политику, как духовная, метафизическая активность художников отражается в материальном мире, производит социальные потрясения. Как внутренние диссонансы разрешаются во внешнем мире. Гурджиев, воплощая в жизнь свои принципы, ставит с учениками балет «Битва магов», и вскоре после этого два мага — Гитлер и Сталин — сшибаются в решающей схватке. Маринетти придумывает футуристический театр, в котором часть кресел смазываются чем-нибудь липким, чтобы зрители приклеивались к сиденью. Одно и то же место в этом театре продаётся десяти персонам сразу, в зале рассыпают порошки, вызывающие чихание и кашель. В общем, делается всё, чтобы вызвать хаос, сумятицу и конфликты. А вскоре Маринетти сам попадает на сцену театра военных действий…
Конечно, говоря о гипотетической взаимосвязи такого рода событий, почти невозможно точно установить причинно-следственную (или другую рационально обоснованную) связь. Связь искусства и политики всегда иллюзорна и одновременно существенна. Если проводить аналогии, политика — это морские волны, в то время как искусство — это ветер.
«Искусство — это мировой источник, — писал Маринетти в «Техническом манифесте футуристической литературы» (1912 год). — Мы черпаем из него силы, а оно обновляется подземными водами. Искусство — это вечное продолжение нас самих в пространстве и во времени, в нём течёт наша кровь. Но ведь и кровь свернётся, если не добавить в неё специальных микробов».
Война Маринетти
В жизни Маринетти политика и искусство неразделимы. В 1909 году, вскоре после публикации своего первого «Манифеста», он призвал сторонников футуризма противостоять католическим силам и прочим «политическим старикам, не способным конкретизировать программу гордости и энергии национальной экспансии». Но уже и в самом «Манифесте» закинут невод в волны политики: «Мы хотим восславить разрушительный жест анархистов» — эти слова немедленно нашли положительный отклик в радикально левых кругах.
В 1910 году в миланском органе анархистов, журнале «Уничтожение», появился ещё один манифест Маринетти (манифесты были его коньком) — «Наши общие враги». В нём поэт обращается к анархо-синдикалистам с призывом объединиться с футуристами в борьбе против всего культурно и политически отжившего. «О братья, мы с вами одна и та же армия, безнадёжно заблудившаяся в чудовищном лесу вселенной, и у нас с вами общий враг!»
В 1911 году с началом итало-турецкой войны Маринетти едет на фронт, в Ливию. Работает там корреспондентом французской газеты (впоследствии его военные репортажи будут собраны и опубликованы в книжке под названием «Битва при Триполи»).
Футуристы прославляют отечественный милитаризм и яростно выступают за войну с Австрией с целью достижения Италией полного господства в бассейне Адриатического моря. Футуристические журналы приобретают всё более отчётливый политический окрас.
Маринетти организует манифестации, во время которых публично сжигают австрийский флаг. Его арестовывают и сажают в тюрьму. Но в мае 1915 года Италия всё же вступает в войну на стороне стран Антанты. Слова и действия футуристов сыграли здесь далеко не последнюю агитационную роль.
Маринетти и его товарищи по движению уходят добровольцами на фронт. Многие футуристы оттуда не вернутся.
После войны политический футуризм оформляется в полноценную организацию — «Политическую партию футуристов» (с Маринетти во главе). Появляется манифест, в котором функции новой партии и одноимённого направления в искусстве условно разделяются: «Футуристическая политическая партия, которую мы сейчас основываем, будет совершенно обособленной от футуристического движения. Это последнее будет продолжать своё дело омоложения и укрепления итальянского гения... Футуристическая политическая партия, напротив, понимает насущные потребности и точно отражает самосознание всего общества в его гигиеническом революционном порыве».
А вскоре Маринетти вступает в фашистскую партию. Впрочем, уже через два года, в 1920-м, он и коллеги-футуристы демонстративно её покидают — популистские действия Муссолини, заигрывавшего с консервативно настроенными массами, никак не согласовывались с непреклонной дерзостью футуристов.
Хотя был ли Маринетти так уж принципиален? Вряд ли. Поскольку в политической сфере он не был столь успешен, как Муссолини, ему пришлось пойти на многие компромиссы ради того, чтобы втереться в доверие к установившемуся режиму. Он переехал из Милана в Рим, чтобы быть поближе к эпицентру событий, а в 1922 году, после прихода Муссолини к власти, посвятил ему статью «Итальянская империя — в кулаке лучшего, наиспособнейшего из итальянцев!».
В конце концов он даже кивнул католической церкви, объявив, что Иисус тоже был футуристом. А в 1929 году принял предложение Муссолини войти в состав Академии наук, хотя всем сердцем презирал академиков.
Однако отношения Маринетти с фашизмом всегда были противоречивыми. К примеру, он публично выступал против антисемитизма, который итальянцы стали копировать у немцев. И вообще, несмотря на свои националистические декларации, был, в сущности, фигурой интернациональной — родился в Египте, учился во Франции, многие свои тексты писал на французском и часто путешествовал по разным странам, знакомя другие нации с идеями футуризма. Побывал он и в России.
Маринетти в России
«При первом взгляде он сразу покоряет и располагает к себе, — писали в российских газетах о первом впечатлении, которое произвёл на встречающих только что сошедший с поезда Маринетти. — Энергичное, живое лицо, на редкость красивое. Чёрные глубокие глаза насмешливо и живо глядят на собеседника. Маринетти полон огня, он весь горит, пылает. Резкие, быстрые движения. Он всё время поворачивается из стороны в сторону, оглядывает публику, впивается в лица».
Маринетти прибыл в Россию в 1914 году по приглашению художника Николая Кульбина, главного идеолога русского футуризма и большого поклонника футуризма итальянского. Однако многие российские футуристы восторгов Кульбина не разделяли и по случаю гастролей итальянского гуру устроили в прессе настоящие баталии с его сторонниками.
И не только в прессе. Сочтя, что Маринетти смотрит на своё путешествие в Россию как на посещение главою организации одного из её филиалов, Бенедикт Лившиц и Велимир Хлебников решили дать ему отпор. «Мы не только не считали себя ответвлением западного футуризма, но и не без оснований полагали, что во многом опередили наших итальянских собратьев», — писал Лившиц в своих воспоминаниях.
В итоге произошла некрасивая история: Хлебников и Лившиц отпечатали листовки с воззванием против Маринетти и попытались распространять их во время одной из его лекций. Пожилой Кульбин в ярости вырвал кипу листовок у Лившица, разорвал их в клочья и принялся гоняться по залу за проворным Хлебниковым, чтобы то же самое сделать и с его листовками. В результате Хлебников вызвал Кульбина на дуэль.
«Я очень тронут тёплым приёмом московской публики, но почему меня приветствуют почти исключительно люди, далёкие от моих воззрений? — удивлялся Маринетти. — Почему русские футуристы не хотят со мной разговаривать? Враги мне аплодируют, а друзья почему-то демонстративно не ходят на мои лекции».
Хаос и гармония
На самом деле между русскими будетлянами и итальянскими футуристами при всей их схожести была и вполне существенная разница. Особенно отчётливо это заметно в футуристических музыкальных практиках. У итальянцев эти практики в основном сводились к так называемому брюитизму (bruitisme, буквально — «шумофония»). Ярчайшим представителем этого направления был ученик Маринетти композитор Луиджи Руссоло, опубликовавший в 1913 году манифест «Искусство шумов».
Руссоло писал: «Музыкальное искусство… сегодня ищет смешения звуков наиболее диссонирующих, наиболее странных и резких. Так мы близимся к звукошуму. Эта эволюция музыки параллельна увеличивающемуся росту машин, участвующих в человеческом труде».
Русские музыканты-футуристы шли в совершенно ином направлении: для них важен был не шум, а микроинтервалика, то есть возможность использовать в композиторском творчестве не только традиционные тона и полутона, но и меньшие интервалы: трети тонов, четверти тонов и ещё более мелкие. То есть в то время, когда итальянцы культивировали хаос, разрушение, шум, грохот — словом, всё то, что, по их мнению, отражало новую жизнь в мире машин и механизмов, русские искали путь к абсолютной гармонии через использование всех имеющихся в природе нот (а не только когда-то вычлененных традиционных семи).
Та же разница была в экспериментах с языком. Маринетти призывал отказаться от синтаксиса и пунктуации, использовать только неопределённую форму глагола, отменить прилагательное и наречие как замедляющие речь и препятствующие осуществлению его мечты о «беспроволочном воображении». И вообще желал забыть о грамматической логике. Как, в принципе, и о всякой другой логике.
«Давайте вырвемся из насквозь прогнившей скорлупы Здравого Смысла и как приправленные гордыней орехи ворвёмся прямо в разверстую пасть и плоть ветра! Пусть проглотит нас неизвестность! Не с горя идём мы на это, а чтоб больше стало и без того необъятной бессмыслицы!»
Что же касается русских футуристов, то языковые эксперименты были для них средством проникнуть за грань разумного, при этом разумное не разрушая. Хлебниковская заумная поэзия — это та же микроинтервалика, но в слове. Средство расширить горизонты сознания и выразить словом то, что раньше было выразить невозможно.
Хлебников не призывал к растворению в хаосе, а говорил о расширении возможностей языка и мозга. Он не предлагал уничтожить логику, а только лишь намеревался сделать её более пластичной. Маринетти же считал, что логика стоит между человеком и бытием, делая невозможной их гармонизацию (и воплощал свои теоретические принципы в звуковой поэзии).
«Когда будет покончено с логикой, возникнет интуитивная психология материи, — говорил Маринетти. — Я хотел разбудить её в вас и вызвать отвращение к разуму. В человеке засела неодолимая неприязнь к железному мотору. Примирить их может только интуиция, но не разум. Кончилось господство человека. Наступает век техники! Но что могут учёные, кроме физических формул и химических реакций? А мы сначала познакомимся с техникой, потом подружимся с ней и подготовим появление механического человека в комплекте с запчастями».
Ради чего всё это? Вот ответ: «Мы освободим человека от мысли о смерти, конечной цели разумной логики».
«Поэт-освободитель выпустит на свободу слова» и «проникнет в суть явлений», и тогда «не будет больше вражды и непонимания между людьми и окружающей действительностью». Вот чего добивался Маринетти. И этого он в каком-то смысле добился.
Ведь живём мы сейчас в том мире, который в значительной степени сформирован под влиянием футуристической поэзии.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
