Треть населения здесь — жители больших городов, индустриальных и постиндустриальных центров, точек роста. Ведь и в Иране рост (ни экономический, никакой другой) невозможен без постоянного внедрения нового. В хозяйственную, общественную, частную жизнь. От которых недалеко и до политики. Сегодня использование новых технологий, скажем, в промышленности вполне может вызвать потребность в полном обновлении социальной и политической системы.
1.
В Иране продолжаются волнения. Порой они как бы берут паузу, но разражаются вновь. Говорит ли это о том, что конфликт в иранских элитах уже не может быть разрешён только на высшем уровне? Значит ли, что теперь логика протестов не зависит от решений «наверхов» и развивается вне контроля со стороны «оппозиционера» Мир Хосейна Мусави, «президента-победителя» Махмуда Ахмадинежада, правящих аятолл и самого рахбара Хаменеи? Можно ли сказать, что массовые протесты уже не есть часть политической кампании Мусави, но отражение стремления особой — многочисленной и значимой — части иранцев заменить нынешний режим другой формой государственной и социально-культурной организации?
Для многих за пределами Ирана тамошний режим — своего рода камень преткновения. Для радикалов множества разных видов и мастей Исламская Республика служит примером. Для либералов и прогрессистов — воплощением зла и ужаса. При этом на второй (а то и на третий) план отступает сам по себе исламизм, на первый же выходит социальная организация, где инициативы и желания миллионов людей скованы немалым числом жёстких норм и ограничений. Причём диктуемых не каким-нибудь там произволом светской диктатуры, но вековечной неколебимостью религиозно-этических устоев.
Это не догмы, вшитые красным проектом в параграфы морального кодекса строителя коммунизма. Те на поверку оказались вполне преодолимыми в условиях лицемерной совковой жизненной правды. Ещё меньше здесь сходства с рамками западной политкорректности, которые при всей их юридической чреватости тем не менее зыбки и растяжимы. В Иране проложена онтологическая грань, по одну сторону которой человек живёт так, как должно (то есть соблюдая правила и нормы, принятые в Исламской Республике), а по другую — так, как не должно (иными словами, погрязая во зле). И, соответственно, заслуживая подобающего осуждения и надлежащей кары.
2.
Похоже, не стоит, подобно Надежде Кеворковой, ограничивать проблему желанием «трети иранцев ходить с кольцом в носу и голыми пупками». Это напоминает попытку свести проблему кризиса советской культуры второй половины XX века (выраженного, скажем, в феномене стиляг) к спору об узости брюк, пристойности музыки и вообще о вкусах. Дело не в пупках. А в том, что представляет собой эта треть населения.
Думается, здесь — один из ключей к событиям в Иране. Эта треть населения — жители больших городов, индустриальных и постиндустриальных центров, точек роста. Ведь и в Иране рост (ни экономический, никакой другой) невозможен без постоянного внедрения нового. В хозяйственную, общественную, частную жизнь. От которых недалеко и до политики. Сегодня использование новых технологий, скажем, в промышленности вполне может вызвать потребность в полном обновлении социальной и политической системы.
Огромная часть протестующих имеет хорошее образование. Многие получили его за границей. Возможно, немалый их процент можно отнести к креативному классу — то есть к тем, кто создаёт и внедряет те самые новые формы. Везде — от прикладного искусства и мультипликации до программных продуктов и организации производства.
Каковы отношения креативного класса с властью, навязывающей обществу свою онтологию и нормы существования? Власть побуждает креативный класс создавать только такое новое, какое ей нужно. Конформистская его часть так и делает. Другая же часть от этого отказывается. Она хочет творить такое новое, какое угодно ей, к какому она стремится и в каком она желает воплощать свою творческую энергию. Причём в максимально благоприятных для этого условиях.
Похоже, эта часть иранского креативного класса и выступает сегодня в роли застрельщицы так называемых волнений, а на самом деле — восстания людей, стремящихся к развитию и модернизации, против тех, кто любыми средствами отстаивает статус-кво. Отсюда — переход волнений из плоскости протестов против итогов выборов в плоскость требований прекращения репрессий, смены политического курса, открытости миру и Западу и радикального смягчения исламистских норм жизни.
3.
Женщинам в России и в мире странно узнавать, что, например, попытка девушки проникнуть на футбольный матч — это серьёзное преступление. Этот пример из мира кино — лишь один из множества, имеющих место в жизни по эту сторону экрана.
В Иране судят участников протестов, в которых погибло уже более 30 человек. Сотни людей арестованы, в том числе экс-замминистра иностранных дел Мохсен Аминзаде, бывший пресс-секретарь правительства Абдулла Рамезанзаде, бывший парламентарий Мохсен Мирдамади. Среди подсудимых — видные сторонники Мусави и Мехди Каруби, помощники бывшего президента-реформатора Мохаммада Хатами и бывший вице-президент страны Мохаммад Али Абтани. Их обвиняют в организации беспорядков, вандализме и «действиях, подрывающих национальную безопасность».
Как говорят юристы, многим грозит смертная казнь. Например, побивание камнями. Ведь, хотя комиссия по юстиции парламента и предлагала отменить такие меры наказания, как побивание и ампутация конечностей, они всё ещё остаются в кодексе.
Условия, наиболее благоприятные для креативного класса, — толерантность, милосердие, мягкость нравов и минимум ограничений… Ясно, что Иран не относится к числу мест с такими условиями. Парадоксальная ситуация: с одной стороны, власти знают, что модернизация и развитие — стратегические задачи, без них Иран обречён на отставание и ядерный проект его из ямы не вытащит. А с другой — видят: модернизация потребует реформ. И их мотором неизбежно будет креативный класс. Что делать? Силой и устрашением загонять его в стойло конформизма? Но сработает ли такая тактика?
4.
Ряд экспертов считают, что у Исламской Республики есть шансы проскочить полосу турбулентности. Они объясняют это тем, что действия оппозиции ничего не меняют в прихотливом узоре персидского политического ковра. Да, он превращён в татами, где идёт отнюдь не спортивный поединок. Но узор остаётся неизменным.
Ключевые решения лежат в ведении духовного лидера Хаменеи. Совет наблюдателей (Хебреган), где заседают 86 высших аятолл, избирающих рахбара, сохранил своё влияние, как и его председатель Рафсанджани. Президент Ахмадинежад и его солидные покровители из Корпуса стражей исламской революции держатся за власть изо всех сил.
В свою очередь президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский считает, что режим стоит на грани краха. Этот процесс, по его мнению, «может быть более или менее длительным и кровавым. Но это — начало конца. Появятся новые лидеры, возьмут в качестве цели свержение режима и добьются этого». Да, формальное большинство населения не поддерживает восставших. Но формальное большинство вне пределов либеральной демократии и не является ключевым политическим фактором. Меньшинство же представляет интересы главного ресурса развития — жителей центров индустрии и технологий, от которых зависит настоящее и будущее страны.
При этом «большой мир», заинтересованный в безопасности, не готов принять ситуацию, когда Ираном, стоящим в шаге от создания атомной бомбы, управляют непредсказуемые фанатики. Конечно, нельзя преувеличивать возможности внешнего влияния на Иран, но перемены неизбежны. Иранскому режиму, считает президент Института востоковедения РАН Ростислав Рыбаков, придётся совершить переход от крайнего исламизма к другим социальным формам. Возможно, более отвечающим задачам развития.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
