Прожил человек некороткую жизнь, написал в стол три замечательные повести, их издали, их даже выдвинули на премию (какую-то малость недотянув до шорт-листа «Нацбеста»), и умер скоропостижно, и остался от него один-единственный вчерне уже законченный роман.
Была у меня какое-то время назад статья «Смерть как повод». Эту я хотел было по аналогии назвать «Книга как повод», но потом вспомнил, что так именуется рубрика в одном из «толстяков».
Что ж, придётся пойти по третьему пути, обыграв название романа, выход которого стал поводом для написания статьи, тогда как поводом для выхода самого романа стала неожиданная для коллег смерть его автора.
Роман, пусть вчерне и законченный, не прошёл всё же последней авторской обработки.
Не обладая на первый взгляд (да и на второй, как гласит английская идиома) очевидными рыночными достоинствами, роман этот в нынешних условиях вряд ли вообще увидел бы свет, не подстрахуй издатель свои риски грантом от администрации Петербурга.
Что же касается городской администрации, то она уважила смерть.
Так вот всё и срослось.
Роман называется «Бедный, бедный Барабанов».
Он вышел нынешним летом.
Автора звали Андреем Ефремовым.
Он умер чуть более года назад.
О том, что он прекрасный писатель, я узнал ненамного раньше; правда, успел ещё при жизни Ефремова написать о нём в городском журнале.
А знакомы мы были лет двадцать, хотя и шапочно; может быть, даже пили в одной компании за столиком в ещё не сгоревшем Шереметьевском дворце; однажды он пригласил меня выступить в литературный клуб «Дерзание», которым недолгое время заведовал.
Небольшой, можно даже сказать, миниатюрный (хотя и крепко сбитый) мужчина между сорока (когда мы с ним познакомились) и шестьюдесятью, внешне за всё это время практически не менявшийся.
Тихий, вежливый, вкрадчиво-нелюдимый.
Честно говоря, я и понятия не имел о том, что он писатель!
Детский писатель ― это да, знал, ― но за детской литературой я не слежу.
Да и литературой её не считаю.
Издательский редактор ― в «Детгизе», потом ещё где-то ― но всё по тому же мальчиково-подростковому ведомству.
Как серьёзный прозаик Андрей Ефремов впервые заявил о себе года три назад повестью «Любовь и доблесть Иоахима Тишбейна», опубликованной в каком-то журнале, а затем включённой в сборник «Петербургские повести», составленный Павлом Крусановым.
Тот же Крусанов год спустя выпустил в «Лимбусе» авторский сборник повестей Андрея Ефремова «Искусство уводить чужих жён» ― лучший авторский сборник в этом жанре за долгие годы.
Стало ясно, что Ефремов довольно значительный писатель.
Несколько чересчур камерный, и оттого в предыдущем предложении присутствует слово «довольно».
Однако при всей своей камерности, вернее, на уровне своей камерности безукоризненный.
Мастер!
В булгаковском значении этого слова.
Собственно говоря, он, скорее всего, и ассоциировал себя с булгаковским Мастером (хотя никогда, разумеется, этого не педалировал).
Оно, конечно, кто только не ассоциировал себя с булгаковским Мастером!
Один секретарь Ленинградского ещё союза писателей, будучи клинической бездарью, торжественно вручил собственной секретарше, пышноволосой и пышнотелой Рите, новую книгу с дарственной надписью: «Маргарите ― от Мастера!»
Андрей Ефремов, однако, был Мастером тихим (как булгаковский герой ― в сумасшедшем доме), но настоящим.
Вот только вместо Маргариты фигурировала у него в прозе (про личную жизнь ничего не знаю), из произведения в произведение, Гелла не Гелла, а этакая петербургская Манон!
«Мастер и Манон» ― так, лишь самую малость погрешив против хорошего вкуса, мог бы озаглавить он сборник «Искусство уводить чужих жён».
Вошли туда три повести. И в каждой из них сквозит образ Манон ― слабой и беззащитной, но сводящей с ума (и с пути истинного) и, соответственно, губящей сильных по-разному, но одинаково пасующих перед ней кавалеров.
В первой повести ― «Любовь и доблесть Иоахима Тишбейна» ― её зовут Агнией и она доводит до самоубийства начальника петербургского гарнизона оккупационных войск объединённой Европы (дело, как читатель уже догадался, происходит в неопределённом будущем).
Иоахим ― воплощённый немецкий Ordnung (порядок); но ведь порядок умеет, как известно, по-суворовски бить число, а вовсе не красоту. Агния здесь не столько Россия, сколько душа (анима) нашего стоящего на болоте города; морок, испарение; но ведь Манон всегда морок.
Во второй повести ― «Три пистолета» ― впервые занявшаяся бизнесом в день августовского путча 1991 года и на всю жизнь влюбившаяся в деньги (и в их «делание») восемнадцатилетняя Лилька постепенно приобщается к искусству, чередуя в своей постели художников с музыкантами, но мёртвой хваткой держа прикипевшего к ней крутого коммерса из числа бывших однокашников.
Застрелить её или лучше себя? Или смириться с тем, что всё равно ничего не изменишь?..
И опять-таки перед нами петербургская анима.
Одна из её эманаций.
Ну а третья героиня ― Соня-Сонетка (из титульной повести «Искусство уводить чужих жён») ― превращает жизнь уже троих безусловно интеллигентных дядечек в умеренно кровавый балаган, бесконечно долго выбирая между мужем и любовником (и бегая от одного к другому) только затем, чтобы выбрать в конце концов друга семьи и уложить его в неостывшую койку, потому что те двое и так никуда от неё не денутся.
Но и Соня (для пущей беззащитности имитирующая хромоту) ― это душа города, а её выбор без выбора (он же выбор всех сразу) ― это тоже про петербуржцев и петербурженок.
Повести эти при всей упомянутой выше камерности хороши исключительно; у них вкус выдержанного вина ― какого-нибудь португальского портвейна по шесть рублей пятьдесят копеек, которым одно время были завалены все советские гастрономы.
Успехом он не пользовался ― для женщин слишком терпко, для мужчин слишком дорого. Пила его изредка, по праздникам, и как бы компенсируя несбыточные зарубежные вояжи интеллигенция обеих столиц.
С романом «Бедный, бедный Барабанов» всё куда сложнее.
Я, строго говоря, в замешательстве.
Объявить его неудачей?
Но тогда зачем пишу я эту статью?
А главное, зачем вы её читаете?
Объявить его удачей?
Я, подобно Свидригайлову, редко лгу.
За пять с половиной лет службы в издательстве я прочитал примерно полторы тысячи неопубликованных романов.
И просмотрел по диагонали ещё столько же.
«Барабанова» я бы просмотрел по диагонали.
И со смутным сожалением вернул автору.
Барабанова (персонажа, очевидно, скрыто автобиографического) ― пожилого литератора с нереализованными амбициями, сына престарелого отца, проживающего с ним под одним кровом, отца взрослой дочери-бизнесвумен, вышедшей замуж в Голландию, и более или менее единственного любовника очаровательной издательской барышни (но не Манон!) ― нежданно-негаданно приглашают за безумные деньги преподавать в некую частную школу.
Преподавать неизвестно что. Или, я бы сказал, преподавать creative way of life без всякого, упаси господи, creative writing. Школа непростая, и дети здесь непростые (потом их чуть ли не всех похищают), и учат их тоже чему-то особенному.
Из них сразу же подбирают и составляют идеальные пары, которым суждено в будущем стать счастливыми супругами. Но никакого секса, никакой педофилии ― всё в высшей степени целомудренно.
Ефремов, вы ведь запомнили, заведовал какое-то время литературным клубом «Дерзание» петербургского… к чёрту! ― ленинградского Дворца пионеров.
Там дело примерно так и обстояло, разве что далеко не столь невинно.
«В «Дерзании» меня научили пить, курить и цинично смотреть на девочек…» ― из когдатошних показаний одного малолетнего негодяя в органы.
Не одно поколение «дерзайцев» женато (как минимум первым браком) на «дерзайках».
Стихи друг другу пишут.
Или писали.
Или на сторону…
Здесь, в школе, и появляется очередная Манон ― появляется и тут же раздваивается.
Она и хорошенькая, не по летам умная девочка, дочь (или падчерица?) олигарха, на которую и идёт главная охота.
Она и таинственная, но неприкрыто стервозная барышня из преподавательского состава, заговорщица и злоумышленница.
Появляются (и проявляются) первые истинные злодеи, гремят первые револьверные выстрелы, на заснеженный газон в школьном дворике аккуратно укладываются первые трупы…
Да нет, вы не думайте, будто я вас так завлекаю: читать-то всё равно невозможно!
«Не было у него романного дыхания!» ― вздохнул всё тот же Павел Крусанов, пробивший и губернаторский грант, и саму книгу.
Ага, не было…
Вот ведь какая печаль: прожил человек не такую уж короткую жизнь, написал в стол три замечательные повести; их издали; их даже выдвинули на премию (сборник лишь какую-то малость недотянул до шорт-листа «Нацбеста»), и умер скоропостижно, и остался от него один-единственный вчерне уже законченный роман.
Но роман прескверный.
Повести превосходные, а роман прескверный.
И, главное, это всё.
Уже всё.
Уже на самом деле всё.
