Эта замета сложилась по следам моего выступления, которое состоялось в одном из стамбульских университетов минувшей весной. Турецкая сторона предложила перевести текст, и я просто записал то, о чём рассказывал на лекции. Перевод был опубликован в издании Sabit Fikir и только теперь печатается по-русски.
Здравствуй, Якуб! Мы не виделись с тех пор, как я впервые приехал в твой город, то есть десять лет. Честно говоря, я уже и не помню, зачем пришёл тогда в эту старую, растерявшую былую славу гостиницу.
Наверное, вычитал в путеводителе, что в холле сохранился оригинальный интерьер. И вот решил посмотреть, как обставляли гостиницы в начале века.
Я вошёл, заказал кофе — и застыл от изумления. Резные шкафы и кресла, напольные часы, похожие на саркофаги, и никелированные музыкальные автоматы, мутные зеркала в облупленных рамах и древние оттоманские печи, старые телефоны, патефоны и радиолы, похожие на сундуки, и сами сундуки и ящики — холл был буквально набит старинной утварью. И я бродил по коврам, разглядывая её.
Тебе могло бы показаться странным, что я столько внимания уделяю этой рухляди. Но пойми — как и многие мои соотечественники, я испытываю ностальгию по старой мебели, потому что старая мебель моей страны сгорела во время войн и революций.
А здесь всё было в целости и сохранности.
Клетка стояла на окне рядом с пальмой. Сперва я даже не заметил её — настолько неприметным выглядело твоё жилище среди антиквариата.
Скрип, щелчок, свист — ты ухватился за прут решётки, — и я повернул голову. Да, ты сидел в своей клетке точно так же, как сейчас, десять лет спустя. Разве что перьев было побольше.
Как и сейчас, ты смотрел в окно, где двигались люди и машины, а по небу летали чайки. И точно так же в твоём взгляде не читалось ничего, кроме брезгливого равнодушия — к тому, что ты видел.
Помню, мальчишка-портье сказал, что тебя зовут Якуб, но сколько тебе лет? Он не знал и позвал старика-чистильщика. Этого старика я запомнил по чёрным от гуталина пальцам.
Он поправил на голове шапочку и сказал, что помнит тебя, сколько сидит на углу со своими щётками, а сидит он всю жизнь, так что…
Я обрадовался — значит, в молодости ты видел Хемингуэя, который в 1922 году провёл в этой гостинице целых три недели. Хотя, по правде говоря, я не очень люблю этого писателя.
Странное это было чувство, Якуб! За десять лет, что мы не виделись, я объехал полмира, был одинок, несчастен, влюблён и счастлив, у меня родился сын (ему уже четыре года) и вышло несколько книг стихов и прозы — а ты всё так же сидел в клетке, распустив красный хвост: большая старая нахохлившаяся птица на деревянной лестнице. Попугай с библейским именем Иаков.
Итак, я только что вернулся из Каппадокии и поселился в твоей гостинице. Это была чистая случайность — то, что я здесь оказался. Мой издатель забронировал номер, не подозревая, что эта гостиница для меня значит. Да и сам я в этот момент не знал что — ведь о нашей встрече десять лет назад я давно позабыл, если честно.
И вот увидел — и вспомнил. И обрадовался.
В Каппадокии я оказался на Пасху и тоже был рад такому совпадению, ведь эта земля была древнехристианской и в то же время святой для мусульман.
И вот то, что одна земля смогла приютить две религии, объединить их собой, позволяло мне фантазировать, что и человечество когда-нибудь сможет совместить главные мировые религии в своём коллективном сознании.
Ты знаешь, я не религиозный человек, Якуб. Если меня что-то и привлекает в религии, так это идея, заложенная в ней. Та самая идея, что давала шанс миллионам.
Из двух религий, обосновавшихся в Каппадокии, в исламе это была идея нравственного государства, справедливого социума. А в христианстве — идея победы над смертью, идея бессмертия души.
Обе они (плюс, конечно, идея родоначалия в иудаизме) образовывали в моей голове идеальную картину мироустройства. И на земле, и на небе, и внутри человека они справлялись с тем, с чем человек наедине со своей религией, со своим богом так и не смог справиться.
И вот то, что в одной голове идеи главных религий мирно уживались, позволяло мне фантазировать, что рано или поздно человечество тоже сможет примирить их.
Надеюсь, Якуб, хотя бы ты меня понимаешь.
Что касается твоего города, в этот приезд меня поразило, что теперь его кафе и бары неотличимы от европейских (правда, с девушкой в этих барах всё равно не познакомишься), и то, что власти города решили восстановить древние стены Константинополя.
Это в моей голове совсем не укладывалось, если честно. Ведь что такое, Якуб, руины? Это время, которое можно потрогать. Увидеть. И вдруг это неутраченное чудо начинают достраивать.
Уничтожать — то, чему цены просто не существует.
Ведь это те самые камни, которые сыпались из-под ноги византийского императора, когда он сражался на стенах города. Те самые пробоины, через которые янычары ворвались в Константинополь. И вдруг я вижу новые камни и свежие бетонные швы.
И потом, согласись, это просто неумно с точки зрения туризма — ведь настоящий турист едет не за красотами, а за исчезнувшим временем.
С другой стороны, не мне упрекать твой город. Не мне, жителю Москвы, которая и сама почти исчезла под бетонными новостройками.
Знаешь, Якуб, я ведь давно не чувствую себя своим в родном городе — там, где родился и вырос. Того города, который я любил, больше нет, а люди, которые сегодня идут по его улицам, — чужие, поскольку им всё равно, какой город их окружает.
Это в твоём городе каждая прогулка сулит открытие — новый закоулок, новый, ещё не увиденный старинный дом или лавка. А у моего города история была короткой — и поэтому разрушить её оказалось проще.
Всё, что мне оставалось, — это утешать себя мыслью, что если один город сменяется другим, а не превращается в музей (как в Европе), то, значит, история куда-то движется, а город живёт.
Значит, мы ещё не умерли.
Но нужна ли мне эта — новая — история? Близка ли мне?
По тому, что я вижу, — нет, не очень. И не лучше ли тогда быть как ты, Якуб, — просидеть всю жизнь в одной клетке на одном подоконнике одной старой гостиницы?
В Каппадокию я попал по приглашению Эрджиесского университета, который устраивал встречу с литературными переводчиками и русистами.
Слушая доклады о переводах, я думал о том, что перевод начинается раньше, гораздо раньше. Задолго до того момента, когда переводчик раскроет роман.
Перевод начинается в твоей голове, когда ты открываешь и присваиваешь себе новую, незнакомую культуру. Когда твоё «присвоение» становится залогом развития этой культуры.
Только так можно очутиться в пространстве, где нет разницы между «падением Константинополя» и «взятием Константинополя» — поскольку искусство всегда придерживается третьей точки зрения.
Когда я впервые приехал в твой город, именно это и произошло со мной. Я просто провалился в него, как Алиса в свой колодец. Ничего не зная о великих мечетях Стамбула, я ощутил энергию этой архитектуры.
Я переживал её — как человек переживает великое искусство, ведь для того, чтобы переживать исламскую архитектуру — как и фрески с распятием в христианских соборах, — не нужно быть мусульманином или христианином. Вот о каком переводе я говорю, Якуб.
Для того чтобы этот перевод состоялся, нужно позволить чужому миру войти в тебя. Позволить ему перевести тебя.
Мне, Якуб, это состояние хорошо известно, ведь в моей стране долгое время запрещалось пересекать границы.
Это было сложно и дорого — из-за бесчеловечного режима, управлявшего ею. Мы жили, как ты, в клетке, и многие люди из старшего поколения — например, мой отец — так и умерли, не повидав мира.
Не могу тебе сказать, что горжусь политикой моей страны, — наоборот. Но вот уже десять с лишним лет мы можем пересекать границы, переводить мир.
Это банальное наблюдение, но других достижений эпохи перемен, которую мы пережили, мне назвать сложно, поскольку все они сомнительны.
В остальном, Якуб, человек остаётся самим собой. Куда бы он ни ехал, сколько бы ни колесил по свету, клетку своего «я» ему приходится тащить с собой.
Из этой клетки никуда не денешься, не сбежишь. И в этом смысле я тебе немного завидую, конечно. Ведь у тебя хотя бы в теории есть шанс оказаться там, снаружи. Где чайки.
А у меня такого шанса, по крайней мере при жизни, нет.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В редакцию пришло письмо….
Феномен Марии Малиновской, или «скандал на празднике поэзии в ЦДЛ». - Ахматова. Изгнание.
Как было оглашено постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». - Mortuus est anno Domini*.
Анна Ахматова. Воспоминания и случаи. - Последний германец Италии.
1 марта 1932 года окончилась жизнь Дино Кампаны – одна из ярких и загадочных поэтических судеб ХХ века. - От любви не умирают?
Сто лет назад родилась Антония Поцци, «может быть, единственная подлинная женщина-поэт, которую видела Италия в ХХ веке» (Э. Монтале). - Русский Данте.
11 февраля родился поэт Юрий Поликарпович Кузнецов. - Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Зимние хокку.
Греет, как шампанское, Искристое хокку В новогодний вечер. . - Практикующий Стихотворец.
В издательстве «Русский Гулливер» вышел сборник Аркадия Штыпеля «ВОТ СЛОВА». - Сберегший душу свою потеряет её….
От Вийона до Лимонова, или обойдёмся без политики.
