Утро первого дня свободы я просидел дома, уткнувшись в телевизор с Горбачевым, ночью прилетевшим из крымского плена, а потом - с его спасителем, в прошлом боевым летчиком, а ныне российским вице-президентом. Этот, последний, возбужденно рассказывал о гонке самолетов в Крым и при этом лихо шевелил усами, чем заслужил благосклонность советских женщин. Горбачев же не был, как обычно, словоохотлив, и сообщил лишь, что вернулся в другую страну, об остальном не сильно распространялся: «Я вам все равно никогда не скажу всего».
«В России все секрет и ничего не тайна»
Путчисты, между прочим, поначалу тоже темнили, все обещали в будущем поведать что-то важное. Выйдя из Лефортова и разговорившись, некоторые из них стали все валить на Горбачева, во что безоговорочно поверили ненавидевшие его коммунисты. Между прочим, и у Ельцина в одном из интервью вырвалось, что Горбачев действовал по взаимно согласованному с путчистами плану и ждал, кто победит, рассчитывая в любом случае примкнуть к победителям.
Несмотря на множество сторонников этой точки зрения, мне лично не верится в прямой сговор с участием Горбачева. Я могу поверить лишь в то, что путчисты, возможно, как-то не так его поняли (причем не в разгаре, а на раннем этапе заговора) - вообще иной раз его трудновато было понять. Не знаю уж, как они там в Политбюро между собой разговаривали, как истолковывали начальственные недомолвки.
А вот что мог утаить Горбачев от нас, телезрителей, на этот счет попробую высказать свое собственное предположение. Мне показалось, он побоялся раскрыть нечто таившее для него опасность, а именно сведения о содействии путчистам со стороны некоего высокого лица, его явного недоброжелателя и успешного соперника. Существует же вполне конспирологическая версия, согласно которой Ельцин знал о путче заранее, обещал не вмешиваться, по каковой причине путчисты его и не тронули, но в конце концов вмешался и всех переиграл – на всякого мудреца довольно простоты.
В самом деле, почему бы гэкачепистам было не поставить его в известность о своих планах, надеясь, как минимум, на нейтралитет? Его личная неприязнь к Горбачеву не надо было никому доказывать, к тому же у него, как и у заговорщиков, были причины для недовольства проектом союзного договора - в соответствии с этим так и не подписанным благодаря путчистам документом российские автономные республики получали, наравне с Россией, статус союзных республик. Но если даже его и не предупредили, он и без них мог проведать об антигорбачевском заговоре.
Что-то такое носилось в воздухе, номенклатуре явно надоел Горбачев – по разным причинам, в числе которых была всеобщая в том кругу уверенность, что страну ему не удержать. За полгода до путча о нем публично предупредил Эдуард Шеварднадзе. За пару месяцев, в июне, во время визита Ельцина в Штаты московский мэр пришел в американское посольство и, опасаясь подслушивания со стороны чекистов, написал на бумажке просьбу передать российскому президенту, чтобы тот поскорее возвращался, вот-вот грядет переворот, и для вящей убедительности написал (верно!) три имени будущих путчистов.
Не ручаясь за точность, приведу рассказ одного из московских начальников той поры, впечатленного своим разговором с секретарем горкома партии (в июне или июле) и поделившегося услышанным со своим окружением. Тот высказался в том смысле, что скоро безобразию придет конец, а на вопрос о Ельцине как о единственной на горизонте сильной фигуре, способной противостоять заговору, ответил: «Борис Николаевич в курсе».
«Ельцинская» версия имеет смутное сходство с «горбачевской» не только недоказуемостью, но и тем, что, похоже, возникла из каких-то неясных крупиц правды, вроде той, которую я здесь привожу.
«Если даже будет доказано, что ситуация разыграна Ельциным, а ГКЧП "подставили", - пишет в своей книге Валерия Новодворская, говоря об этой версии как о чем-то само собой разумеющемся, - то я на Ельцина не в претензии… Я в претензии на недостаточно смелую игру. Я бы на его месте еще не так сыграла. Под предлогом борьбы с ГКЧП вызвала бы войска НАТО и США и под их прикрытием провела бы реформы, как американцы в Японии и Германии после 1945 года». Вопреки призыву пламенной революционерки, никаких американцев Ельцин вызывать не стал, а вместо того отбыл из Москвы в очередной отпуск, что, впрочем, случилось несколько позже.
Разумеется, все эти мысли пришли мне в голову впоследствии, а в тот вечер, устав от телевизора, я вышел подышать свежим после дождя воздухом (неделя выпала дождливая) и прошел немного вверх по улице Горького, против течения довольно большого числа людей, продвигавшихся по направлению к Лубянке. Кажется, в руках они несли огромный триколор, а, может, это я пересказываю увиденную назавтра телевизионную картинку.
Поставь на место!
Как гласит старая байка, Каганович собирался снести Храм Василия Блаженного, чтобы не мешал проезду техники на парадах, и снял его модель с макета Красной площади, на что Сталин заметил: «Лазарь, поставь на место».
Ах, как бы им хотелось бы вернуть на место железного Феликса, свергнутого с пьедестала в ту ночь. Года не проходит, чтобы какой-нибудь начальник со слезами на глазах не молил о том Кремль. Говорят, по бронзовым щекам Дзержинского, когда его ставили на новый постамент в парке на Крымском валу, тоже потекли слезы - пролилась скопившаяся в глазных впадинах дождевая вода.
Это я к тому, что буквально на днях вновь начали мусолить предложение вернуть монумент на место, на этот раз внесенное префектом московского центра. К слову сказать, сносили памятник вопреки действовавшим тогда законам, и я помню, как чесали в затылке прокуроры, с ужасом взирая на происходящее.
В августе девяносто первого Москвой рулили совсем другие префекты, и назывались они иначе, и думали по-другому. Впрочем, особенности правового мышления начальства всегда были для меня тайной за семью печатями. Скажем, вскоре после путча новый председатель центрального райсовета провозгласил "суверенитет района" и право распоряжаться землей и имуществом на его территории, но этого ему показалось мало, и он объявил контроль над воздушным пространством.
Взглянуть бы на эти удивительные законы - им самое место в музее. Между прочим, судьбой тех бумаг, о которых я рассказывал в первой части своего повествования, и вправду интересовались сотрудники музея, намеревавшиеся сохранить для истории черновики исторических указов и распоряжений. Им на всякий случай отказали. Пришлось довольствоваться обгорелым каркасом троллейбуса, и он еще долго стоял в музейном дворе как напоминание о ночном бое в тоннеле под Садовым.
Следом за музейщиками в министерство заявилась пара сотрудников тех самых органов, которых так опасались в августовские дни мы, авторы революционных законопроектов. Желая, по-видимому, услужить победителям, они интересовались чиновниками, уклонявшимися от писания изобличительных бумаг, их настроениями. С этими разговаривали повежливее, чем с музейщиками, но тоже выпроводили. Казалось, их время ушло безвозвратно, и больше не следует ожидать от них неприятностей. Жизнь показала ошибочность смелого прогноза.
Короткий период демократов-выдвиженцев быстро выдохся, их скоро смели другие люди, и те немногие из числа ушедших, кто не успел или не захотел ничего себе прихватить, на чем свет ругают нынешнюю власть. Но таких, по счастью, меньшинство, в большинстве же своем, покинув госструктуры, они нашли достойное место в бизнесе, уступив площадку сторонникам возвращения Дзержинского на законное место.
Только в послепутчевой Москве «силовиками» могли руководить демократы с мэнээсовским прошлым. Помню, с каким умным видом новоиспеченные генералы высказывались по телевизору о качестве уголовного закона, с которым едва успели ознакомиться.
Одного из них я недавно повстречал на демократической тусовке. В отличие от вечно ноющих о народной доле ее участников, этот – уверял, что народ живет все лучше, в сетевых магазинах (он, кстати, возглавляет ассоциацию торговых гигантов) простые люди покупают дорогую бытовую технику и хотят только одного – стабильности.
Бывают, конечно, казусы, не без этого, - нахмурился было этот деятель, когда заговорили о судьбе посаженного олигарха Х., - впрочем, тот сам виноват. Он лично слышал от Х. когда-то, еще до посадки – «в нормальной стране я давно бы сидел в тюрьме», вот и сел, и правильно, если государство дало тебе возможность украсть, верни все по первому требованию.
Сам веселый, довольный, хорошо выглядит.
Двадцать лет спустя
Вообще я не раз замечал, что отношение кого-либо к августовским событиям прямо связано с его благосостоянием. Уважаемый мною профессор Московского университета, семидесяти пяти лет, проклинает те дни как источник всех его личных бед и главной из них – нищенской пенсии. Но вопреки коммунистической премудрости – о приоритете бытия над сознанием, мне известны и другие старики, которые, несмотря на собственное неблагополучие, все не могут прийти в себя от дарованной тем августом возможности говорить и писать, что вздумается, пусть их разговоры интересны лишь таким же, а написанное ими вряд ли кто опубликует. Есть и третьи, и хотя они в полном порядке благодаря детям-капиталистам, тем не менее, страдают по утраченному Советскому Союзу и его справедливому устройству.
Что же касается тех, кто помоложе, с ними дело обстоит посложнее. Даже тем, чья жизнь изменилась к лучшему, что-то мешает хорошо говорить о минувшем. Смотрят-то они на прошлое из сегодняшнего дня, зная, что случилось потом, и получается, именно за это они и боролись.
В их кругу сохранилась советская интеллигентская привычка надо всем иронизировать, вот они и вспоминают смешное, а оно перемешалось с трагическим, как обычно. Собственно, в этом жанре и мои очерки, которые вряд ли имели бы право на существование, будь о том времени написаны повести и романы. За неимением последних читайте, если хотите, эти заметки. Некоторые читают и даже откликаются, и посему мне кажется логичным привести под конец отрывки из двух мейлов от давних знакомых.
«…Я был частью одной из множества маленьких групп, строивших баррикады и проведших одну из августовских ночей в Белом доме. В нее входили комсомольский работник, учительница математики из соседней школы, бывший фарцовщик, открывший два продуктовых ларька, и экономист - ваш покорный слуга. Каждый из нас ожидал чего-то нового и хорошего для себя и своей страны, и почему-то надеялся, что перемены в жизни наступят прямо этой ночью. Когда прошло время и минуло состояние эйфории, стало ясно, что для людей, не стремящихся во власть или к большим деньгам, ничего особенного не произошло».
«…Я только-только успела накупить множество книг, о которых мечтала в детстве и юности, и переживала, что теперь их опять будет не достать. Потом добавились переживания по мужу, ушедшему к Белому дому и оставившему без ответа мой вопрос: «Понимаешь ли ты, что у тебя ребенок?» На третий день муж вернулся с друзьями, и все вместе мы радостно выпивали за то, что наш шестилетний сын будет свободно читать все, что пожелает. Дальше этого мои представления о свободе не простирались. Нужно ли говорить Вам, что мой выросший сын - не читатель, что с мужем я давно развелась. Но все же свобода и демократия, и мои драгоценные книжки стоят на своих полках».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Приговор премьер-министру, или Как в стенах «пресс-клуба» родилось словечко «журналюга» .
Фрагмент книги «Красная дюжина. Крах СССР: они были против». - Артек. В поисках детства.
Репортаж из легендарного пионерлагеря. - Как питерские Москву захватили.
Отрывки из мемуаров Павла Малькова «Записки коменданта Кремля». - Европейцев в России – 13%, оплот евразийства – москвичи.
Исследование об отношении россиян к событиям ХХ века, а также их видение того, какой должна быть Россия. - Хорошо забытое старое.
Мифология вместо сознания. - Тайна Сталина. История одного заблуждения .
Фильм без экрана-2. - «Фильм без экрана».
Давайте поделимся друг с другом содержанием «фильмов без экрана», которые нам хотелось бы посмотреть. Создадим виртуальную замену не менее виртуального российского кино. - Наступление как оборона свободы.
Фрагмент из романа «Камни живые». - Недобрым словом.
«С барменшей М. случилась истерика. Она закричала: «Вы то хоть журналисты, но зачем должна погибать я!..!». - 20 лет спустя.
Живые воспоминания о непрошедшем.
