Почему именно этот человек любит Хлебникова, ищет разгадку жизни на земле в бездонной скважине, пытается заново соблазнить бывшую жену и описывает мне палестинские деревушки, эротический кинематограф 1970-х, шаха Резу Пехлеви и постперестроечную Москву?
Поставил я себе на домашний компьютер Word-2010 — программу настолько новую, что функция «редактор русского текста» в ней просто-напросто не прописана, а значит, поэта и прозаика Иличевского она не превращает в ИлЛичевского, а премию «Русский Букер» — в «Русский БукКер». Что, конечно, чрезвычайно удобно, если пишешь о лауреате «Русского Букера» (за роман «Матисс») поэте и прозаике Иличевском.
Столь прихотливое начало вполне в стиле рецензируемого романа «Перс» и, надо полагать, во вкусе его автора. Потому что сюжетостроение подменяется здесь даже не прустовскими ассоциациями (подо что, возможно, идёт закос), а ещё жёстче детерминированными поворотами и пируэтами, производимыми по принципу «к слову пришлось».
Вот, например, так.
Рассказчику снится бывшая жена, занимающаяся с ним любовью в позиции «Наездница». Он переворачивается на живот — и сниться ему начинает начальник геологоразведочной экспедиции. Так впервые упоминается и тут же вводится в действие довольно заметный персонаж.
Или так.
Рассказчик видит в голландском аэропорту раздающую автографы Сильвию Кристель. И тут же вспоминает (с ошибками) всю её биографию, подробно описывает эпизод с поджогом иранского кинотеатра на сеансе «Эммануэль» и последующую гибель, правда не в огне, отца своего Перса.
Или так.
Перс — главный (наряду с рассказчиком) герой романа — внезапно куда-то исчезает. То ли в геологическую экспедицию отправился, то ли призвали в армию. Правда, он горбун, а горбунов в армию вроде бы не призывают, но никого это — на здешнем ложе то ли Пруста, то ли Прокруста — почему-то не смущает.
Роман «Перс» (претендующий сейчас на «Большую книгу») уже многократно обсуждён и пересказан в печати. Наиболее удачные пересказы удались, впрочем, самому автору — в интервью Лизе Новиковой и Елене Фанайловой. То есть он, в отличие от Льва Толстого, вполне способен изложить собственный замысел в двух-трёх предложениях (правда, распространённых), а значит, не требует от читателя вдумчивого изучения всех шестисот с лишним страниц витиеватого текста.
Он-то сам не требует, а вот один из критиков «Перса» Лев Данилкин буквально настаивает на том, что роман нужно не просто прочитать, но и перечитать. И тогда, мол, всё срастётся — и роскошный персидский ковёр с бесчисленными и на первый взгляд бессмысленными арабесками превратится в западноевропейский гобелен не только фигуративной, но и сюжетной, даже, чем чёрт не шутит, остросюжетной работы.
Предложение (и предположение), на мой взгляд, столь же реалистичное, как хитроумный план поимки Усамы бен Ладена во время соколиной охоты, изложенный, наряду с многим прочим, в самом романе.
Итак, всё-таки. Некто Дубнов, новый американец родом из бакинского детства, в равной мере одержимый онтологическими проблемами, естественно-научными изысканиями и семейными неурядицами, мотается по всему белу свету.
Пока не сталкивается, вернувшись в родной Азербайджан, с другом детства (всё тем же Персом), учредившим здесь коммуну (фаланстер) и провозгласившим себя инкарнацией Велимира Хлебникова. Здесь и проходит соколиная охота на «террориста номер один» — и заканчивается всё чрезвычайно печально.
Написано хорошо. Иличевский и вообще пишет хорошо: существительное, прилагательное и глагол складываются у него в правильную синтагму.
Несколько (скорее больше, чем меньше) синтагм срастаются в изящное предложение; пара-тройка предложений образуют отточенный абзац. Два-три абзаца растягиваются на безукоризненную страницу (а то и на разворот); её с интересом переворачиваешь, ничуть не с меньшим интересом переворачиваешь и следующую, потом ещё одну...
И только тут подмечаешь, что интерес твой уже, пожалуй, идёт на убыль, — а непрочитанных страниц осталось ещё примерно пятьсот пятьдесят.
Но ты читаешь; Сизифом от литературной критики тащишь камень своего внимания в гору: одну безукоризненную страницу, потом вторую, потом третью...
И поневоле возвращаешься к подножию, чтобы начать всё сначала.
Некоторое время назад я экспериментальным путём уточнил личную формулу предельного неприятия чужого текста.
Раньше она звучала так: «Боже мой, что за хню я читаю?»
А теперь: «Боже мой, что за хнёй я занимаюсь, читая такую хню?»
Уточнение принципиально важное: раньше я злился на автора никуда не годного (по моим меркам) текста, а теперь злюсь на себя; раньше злился на камень, а теперь — на Сизифа (на Сизифа в себе, разумеется), хотя и понимаю, что злиться мне следует вообще-то на богов. Даже не на богов, а на мойр.
И вот я читаю безусловно талантливую безусловную хню Иличевского; читаю, утыкаясь то в Паустовского (прикаспийский пейзаж), то в Курицына (евророман), то в тётю Вику (в её англоязычной версии), то в самопальные рецепты калифорнийской и азербайджанской кухни; читаю, никак не проникаясь общим замыслом — за очевидным его отсутствием.
Почему именно этот человек любит Хлебникова, ищет разгадку жизни на земле в бездонной скважине, пытается заново соблазнить бывшую жену и описывает мне палестинские деревушки, эротический кинематограф 1970-х, шаха Резу Пехлеви и постперестроечную Москву?
Почему мне — вопрос шестнадцатый. Но почему он? Почему именно он? Почему именно это? Почему — и, не в последнюю очередь, зачем?
Что заставляет рассказчика болтаться в глобальной проруби? Он утверждает, будто слышит музыку бездн (точнее, музыку земных недр), но кто он?.. Как — и о чём — поют бездны? И при чём тут красный командир — дед (предположительно бывший знакомым с Хлебниковым) и загадочно пропавший еврейский программист, спасающий арабских девушек от домашнего насилья?
У Иличевского, пишет в «Часкоре» Сергей Беляков, не получаются характеры. Взгляд, конечно, очень варварский, но верный. Вообще-то Иличевский пишет (как ему кажется) роман идей. Об идеях Иличевского пока не будем, но ведь и в романе идей главную художественную роль играют характеры.
Какие уж такие особенные идеи у Ивана Карамазова?
Кто помнит суть философского спора между Сеттембрини и Нафтой? Но каждый, кто читал «Волшебную гору», навсегда запомнил этих персонажей. И Клавдию Шоша. А вот Ганс Касторп, напротив, получился у Томаса Манна несколько ходульным. Как, кстати, и Ставрогин у Достоевского.
Вернувшись из эмиграции в Россию (что, несомненно, вызывает уважение и симпатию), Иличевский, однако же, прихватил с собой в наши палестины родовую мету, или, если угодно, каинову печать эмигрантской прозы, — многоглаголание.
Многоглаголание как времяпрепровождение и многоглаголание как целеполагание: тебя, неуловимого Джо, в эмиграции никто не перебивает — и поэтому ты говоришь долго и тебе начинает казаться, будто ты говоришь умно.
В случае Иличевского скорее даже так: ты говоришь долго, ты говоришь умно — и тебе начинает казаться, будто ты говоришь значительно. Написан «Перс» хорошо, талантливо, интересно — читать (если ты не Сизиф) невозможно. О господи, что за хнёй я занимаюсь, читая эту хню?
И последнее. Роман посвящён Алексею Парщикову — и посвящение это куда более значимо, чем может показаться на первый взгляд. Потому что Парщикова в «Персе» куда больше, чем того же Хлебникова.
Потому что поэзию Парщикова (да и весь метаметафоризм, за вычетом отдельных стихотворений Александра Ерёменко) отличает и характеризует точно такая же изысканная многословная арабесковость, точно такая же принципиальная точность и красота детали при расфокусированности, а то и отсутствии, общего смысла, точно такая же беспредметность.
Собственно говоря, прорыв Ивана Жданова и Алексея Парщикова в период позднего Совка как раз и состоялся потому, что стихи их были замечательно красивы и вместе с тем исключительно бессодержательны. Их было за что печатать (за красоту) и не было за что не печатать.
В поэзии есть место для суггестии — и это место главное. Но в прозе такого места нет. Разве что в Арзруме. Где на базаре торгуют коврами ручной работы.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие. - Words, words, words.
«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в театре «Практика». Занимательная математика. - Другие. После Бродского.
Литература on-line. Каким должен быть правильный поэтический перевод? - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Можно не быть богом.
«Литература online». Писатели Елена Чижова («Терракотовая старуха») и Всеволод Бенигсен («ВИТЧ») попрощались с цивилизацией интеллигентов. - Пуля для Крусанова .
Партия в преферанс с фон Триером. Павлу Крусанову в день пятидесятилетия. - Из жизни бронтозавров и лунатиков.
«Литература online». Бронтозавры в крысятнике. Срастание богатыря. Клюква кавказская развесистая. - Игорь Манцов, Вадим Касаткин: «Америка-красавица и карнавальная преисподняя…».
Диалог июля. Об Америке и России, геополитических монстрах и сопутствующей каждому из этих монстров культурке.
