Преступление допустимо лишь на вершинном уровне — середняки его себе позволить не могут. Масскульт «правилен» и моралистичен. Заповедь «не убий» не смели оспорить ни Конан Дойл, ни Агата Кристи, ни тем более Донцова с Дашковой.
Скандальное нарушение табу — один из способов привлечь публичное внимание. Так прославились, например, два Владимира Владимировича — Маяковский и Набоков. А как сегодня выходят из формата и проявляют творческий нонконформизм?
Владимир: — «Один американский мужик переспал с двенадцатилетней девочкой. Так она ещё и не целкой оказалась»… В таком кратчайшем пересказе узнал я от продвинутого однокурсника сюжет «Лолиты».
Лет через десять удалось прочесть полную версию романа и понять, что это «совсем про другое», но мифологема о странном американском мужике и грешной тинейджерице осталась в сознании как неизгладимый шок, перетряхнувший все представления юного филолога.
Не начинается ли всякий настоящий эстетический прорыв с крупного нарушения морального табу?
Ольга: — Нет. Какие табу нарушены в «Евгении Онегине» или «Войне и мире»? Принцип «антитабу», то есть нарушения запретов, — достояние литературного модернизма.
Его основоположник первым подверг сомнению заповедь «не убий», позволив своему Раскольникову доказывать правомерность уничтожения отдельно взятой старушки.
И наверное, такое пере-ступление допустимо только на вершинном уровне — середняки его себе позволить не могут. Масскульт в этом смысле «правилен» и моралистичен. Заповедь «не убий» не смели оспорить ни Конан Дойл, ни Агата Кристи, ни тем более Донцова с Дашковой.
Владимир: — Масскульт оставим в стороне. Мы все глядим в Наполеоны, примеряемся к элитарности. Вот Лимонов, например.
Водитель народных масс, а в душе, конечно, стопроцентный эстет. И, будучи Эдичкой, он умел достичь эстетического эффекта антиморальным способом. Отдавание афроамериканцу на помойке стало метафорой абсолютного одиночества…
Ольга: — То дела давно минувших дней. Теперь Лимонов находит отраду в том, что дурно отзывается о покойниках. В первой «Книге мёртвых» уже шокировало, что автор с таким сладострастием говорит «овощ» о смертельно больном Юлиане Семёнове, «разложившийся в августовской жаре труп» — о Леониде Губанове…
А теперь вторая серия тех же щей, но пожиже. Зарисовки о Довлатове, Приставкине, Солженицыне — дежурная журналистика. Тут, думаю, автор не нарушает табу, а элементарно создаёт информационный повод.
Владимир: — Может, не хватило Лимонову смелости, чтобы не продолжать однообразный монтаж некрологов, а посвятить вторую «Книгу мёртвых» тем, кто как бы жив, а на самом деле мёртв.
У Бродского есть небольшое отважное стихотворение: «Те, кто не умирает, живут/ до шестидесяти, до семидесяти,/ педствуют, строчат мемуары,/ путаются в ногах./ Я вглядываюсь в их черты/ пристально, как Миклуха/ Маклай в татуировку/ приближающихся/ дикарей». Сам он ушёл в 55, ни у кого не путаясь в ногах…
Ольга: — И что? Вывесить списки тех, кто выдохся и продолжает производить мёртвые тексты? Что толку в таком злорадстве? Нет, настоящим творческим нарушением табу я согласна признать только то, что открывает новые глубины в человеческой природе и в человеческих отношениях.
Есть ещё не поднятые целины. Скажем, Юлия Латынина в своих публицистических филиппиках призывает не фетишизировать «права человека» и подумать, так ли уж равны все люди, закоренелые злодеи в том числе.
А вот если бы дерзнуть то же сделать в романной форме, сюжетно разыграть эту фишку! Взять, конечно, не банкиршу, дающую кредиты под жуткие проценты, а животное типа майора Евсюкова — пусть он будет не майором и с другой фамилией…
Владимир: — Тут ещё требуется полный перевод с языка житейско-мещанского на философский. Высокая степень этического риска в литературе может быть оправдана только на уровне языка.
Недавно объявился в медийном пространстве поругатель святынь и попиратель табу — Александр Никонов. Сначала призвал по-спартански бросать со скалы неизлечимо больных младенцев, а потом принялся ревизовать классику, пользуясь заржавленным газетным пером: «В тот миг у самки сработал один из самых сильных инстинктов — материнский. Анне очень нравились его проявления, поскольку ощущения при этом возникали приятные, и она с удовольствием испытывала их».
О том, что у прозаиков бывает собственный язык, интонация, Никонов не ведает. Такого ощущения он, судя по всему, не испытывал.
Ольга: — Не говоря уже о том, что провозвестнику новой истины не к лицу быть очевидным эпигоном сорокинско-пелевинской линии. С русской классики табу давно снято.
Но есть ещё запретные зоны, куда не ступала нога смелого мастера. Или где наследили ноги слишком скромного размера. Например, его величество Наркотик, всё больше покоряющий мир. «Для чего люди одурманиваются?» — недоумевал Матёрый Человечище, пытаясь доказать, что всё это от недостатка совести. Но век спустя моралистикой от этой проблемы не отделаться.
Владимир: — Есть знаменитый «Роман с кокаином» Агеева. Правда, там нет любовного «романа» между героем и зельем, просто человеческая слабость. Айтматов в «Плахе» вышел за советскую цензурную черту, но ограничился расплывчато-гуманистическим взглядом.
А потом — Баян Ширянов с эпатажами-«Пилотажами» и довольно суконным языком. Тут надо бы вырваться за жаргонные пределы, открыть опасный участок человеческой природы, на котором произрастает дурман.
Ольга: — То есть раскопать то зло, которое в нас всех живёт, обусловливая влечение к алкоголю, травке, игральным автоматам… Но художественному исследованию человеческих слабостей всё ещё мешает ложь не столько на политическом, сколько на антропологическом уровне.
Владимир: — Например, что слова «где так вольно дышит человек» в 1937 году были наглым враньём, — это теперь всякий знает. Но помимо лебедево-кумачовых строк есть и вполне милые, в которые верят все. Вроде песенки из «Карнавальной ночи»: «Вспомните, как много есть людей хороших. Их у нас гораздо больше, вспомните о них!»
Но ведь соврамши были талантливые Коростылёв и Лифшиц (отец Льва Лосева, между прочим). На самом деле у нас плохих людей гораздо больше. «У нас» — это не только в советской стране, но и на всей планете. А мы боимся в этом себе признаться, блюдём табу.
Ольга: — Ну нет, тут тоньше. В каждом человеке дьявол с Богом борется, просто время иногда выступает на стороне зла, поощряет его. Советское время требовало вранья, постсоветское отупело от культа богатства. Но есть и вечное время…
Владимир: — И вечные писатели. Но одной классикой сыт не будешь, хочется актуальненького. Возьмём хотя бы повсеместно склоняемых «Людей в голом» Аствацатурова…
Опыт тотально-критического взгляда если не на человечество, то на круг собственных знакомых. Успех этой вещи в нарушении такого табу, как трепет перед культурой.
Ольга: — Название хорошее, но реальная «голизна» там небогатая. Подумаешь, кто-то в Тарту шёл сдавать мочу на анализ и попал в гости к Лотману. Что, Лотман сам анализы не сдавал?
Обнажение на уровне унитаза («на судне», как Пушкин говорил) — это не новость. А вот как внутренний мир заголить — с гордыней, завистью, тотальным недоброжелательством? Здесь ресурс, здесь обилие ненарушаемых табу.
Владимир: — Есть один надёжный способ выйти за пределы банальности. Прочитать советскую риторику и написать наоборот. Как говорил Бродский, если Евтушенко против колхозов, тогда я — за. Госпремии на этом пути не соискать, зато шанс на Нобеля появится.
Взять, к примеру, афоризм Евтушенко: «Людей неинтересных в мире нет» и основательно опровергнуть его: люди в большинстве своём тривиальны. Кстати, и любят они тривиальную литературу. Заурядность, неоригинальность человека — тема очень даже перспективная.
Ольга: — А по-моему, так нет. Настоящий писатель в любом пошляке найдёт человечинку, да хоть собственной оригинальностью с ним поделится. И в себе таким способом вытравит пошлость. Да не высматривает он, какие бы там табу нарушить. Бессознательно это делается, а потому и безгрешно. По этой причине малоэффективны всякие «Неформаты» и «Нонконформизмы», замышленные с конформными целями.
Владимир: — А я всё-таки за сознательный поиск новых мишеней, за обнаружение моралистических барьеров, поверх которых может пронестись новое слово. Пусть остранняющий взгляд всплывёт хоть из субкультур, из эстетики меньшинств: где вы, новые Кузмины с особенным, прихотливым ощущением мира?
Ты посмотри, что вообще с поэзией делается. Тянут, тянут слово залежалое... Нет чтоб ошеломить, шарахнуть. Но только не матом, он стал стилистически нейтрален. И не пародийным стёбом: Кибиров уже сам классик, да и Емелин канонизовался — классик для бедных, вроде сумки «Луи Вюиттон», изготовленной подпольными умельцами. Нет, вы поразите суждением, расходящимся с прописными истинами. Типа «Я люблю смотреть, как умирают дети…». Или хотя бы «Я пил из черепа отца». Всё-таки Юрий Кузнецов таким способом выделился из толпы однофамильцев.
Ольга: — А я не стала бы пить из черепа отца и смотреть, как умирают дети. Пиша, переступаю не через других, а через себя. Преодолеваю малодушие, соревновательность, зависимость от бренного. Спланированная же оригинальность улетучивается со смертью автора.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Мало мёда? Ах, не мёд Ты мне дал, Господи, в участь!
Финал книги Александра Д. Медведева «Неизвестный роман Достоевского». - Смысл Нобеля.
Литература on-line. Нобелевский лауреат Томас Транстрёмер и его русские интерпретаторы. В полемике с Ильей Кутиком. - Непустые хлопоты .
Из книги Александра Д. Медведева «Неизвестный роман Достоевского». - Стрела летит.
«Частный корреспондент» продолжает публиковать фрагменты книги А. Медведева «Неизвестный роман Достоевского». - «Неизвестный роман Достоевского».
«Частный корреспондент» публикует ещё один отрывок из книги Александра Д. Медведева. - Гроза на водах.
Отрывок из книги «Неизвестный роман Достоевского». - Не лгать.
Последняя премьера Студии театрального искусства С. Женовача — «Брат Иван Фёдорович» по одной из книг романа Достоевского «Братья Карамазовы». - В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин? - С этим делом как с сексом.
Прозаики Владимир Лорченков и Александр Силаев о «молодой» литературе и писательском призвании в современных условиях.
