Обоим удалось отобразить эпоху распада, только Пелевин – через область духа, а Сорокин – тела. Распад плюс дух – метафизика смерти. Распад плюс тело – биологическая смерть. Поэтому у Пелевина так много философии и мистики, а у Сорокина – насилия и фекалий.
Два самых заметных российских писателя 1990–2000-х годов Виктор Пелевин и Владимир Сорокин – москвичи. И это не случайность – в эпоху перемен самые глубокие социальные разломы проходили по столице.
Обоим писателям удалось отобразить эпоху распада, только Пелевин – через область духа, а Сорокин – тела. Распад плюс дух – метафизика смерти. Распад плюс тело – биологическая смерть. Поэтому у Пелевина так много философии и мистики, а у Сорокина – насилия и фекалий.
Сорокин, как «старший товарищ», долго не мог отделаться от соц-арта, в то время как Пелевин все больше дрейфовал в сторону мистики («чистый» соц-арт у Пелевина – только «Омон Ра» 1992 года).
Однако и тот и другой в каждом крупном произведении создавали масштабную модель современного общества. Только у Пелевина угрюмую реальность определяли некие мифические существа, а у Сорокина – машина власти.
Основной мотив всех произведений Пелевина обозначается в размышлениях главного героя «Чапаева и Пустоты», рассматривающего революционный плакат: «Да здравствует первая годовщина Революции».
Но никакого желания иронизировать по поводу того, что здравствовать предлагалось годовщине, а революция была написана через «ять», у меня не было – за последнее время я имел много возможностей разглядеть демонический лик, который прятался за всеми этими короткими нелепицами на красном".
Разглядывание (обнаружение!) «демонического лика» за внешними, порой обыденными атрибутами – стержневая пелевинская тема. Вместе с героем читатель погружается в недра той или иной системы-организации (с юным вампиром Ромой Шторкиным или рекламщиком Вавиленом Татарским), дабы обнаружить настоящих «кукловодов».
И Пелевин, и Сорокин старательно изучают (выражаясь языком «Звездных войн» Джорджа Лукаса») Темную Сторону Силы. Но для Сорокина главное зло – в государстве, а для Пелевина – оно выше или ниже, в общем – за видимой гранью. Государство может быть только продолжением метафизического зла, растворенного не только в политике, но в рекламе, деньгах, в Сети, да где угодно.
Из-за того, что основные исследования Пелевина все-таки в области духа, в его иронических произведениях встречается больше поэтических проблесков (как, например, сцена с привязыванием к дереву воображаемых коней двумя собутыльниками, японцем и русским, в «Чапаеве и Пустоте»), чем у коллеги. Любителей сорокинского творчества привлекает язвительно-мрачная конкретика изображаемых антиутопий (пожирание многочисленных трупов соцреализма!)
В связи с окончанием двадцатилетнего «левого» периода российской истории наши литературные гиганты стали сближаться: Виктор Олегович объявил о создании «пятой империи», а Владимир Георгиевич – начал философствовать на тему мистики.
У них даже названия последних книг стали «перекликаться»: «Путь Бро» – «Ампир «B» , «День опричника» – «Священная книга оборотня».
В августе в продажу поступил сорокинский «Сахарный Кремль», а пятого октября публику осчастливили пелевинскими «Прощальными песнями политических пигмеев Пиндостана».
Лично я с гораздо большей симпатией отношусь к писателю-буддисту, чем к «могильщику соцреализма», но, судя по их последним работам, два титана новейшей российской словесности находятся в точке сближения.
Вся разница в том, что «новые русские» вампиры Пелевина сосут кровь, а «новые русские» Сорокина – сахар. А кому слаще – решать читателям.
