Как сказал один далеко не бедный русский литератор, «в мире есть царь. Этот царь беспощаден». Рынок названье ему. Златой телец боднул мелкопоместную гордыню, и она тихо рухнула, подняв лапки. В посёлке зафырчали экскаваторы, застучали молотки, запели пилы и дрели, звонко заматюгались прорабы. Это я изъясняюсь языком писателя NN, комсомольца первых пятилеток. Потом пришли землемеры и принялись резать участки. Сейчас у нас в посёлке не пятьдесят хозяев, как прежде, а без чуточки сто…
Когда родители в 1960 году впервые привезли меня на дачу в Красную Пахру...
Уже здесь нужно уточнить. Красная Пахра — это 45-й километр Калужского шоссе. Посёлок (то есть дачно-строительный кооператив) Советский Писатель, о котором идёт речь, — это 36-й километр. Между нами и Пахрой — не только девять километров шоссе, но и деревня Ватутинки, и старинный фабричный посёлок Троицкое, и посёлок ИЗМИРАН (Институт земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн АН СССР). Довольно скоро там вырос научный город Троицк. Однако наш посёлок ещё долго называли Пахрой. Возможно, в 1952 году, когда его начали строить, назвали так условно — по ближайшей точке на карте. Это прилипло. В дневниках Твардовского и Нагибина написано про Красную Пахру.
Итак, когда родители впервые привезли меня на дачу, там слева был посёлок Мосдачтреста, где стояли стандартные финские домики — служебные дачи работников Госплана, а также сотрудников детского кардиологического санатория. Этот санаторий — левее и чуть вперёд, над рекой, — построил министр товарищ Дыгай в порядке ведомственной благотворительности. Очень красивый был ансамбль. Только представьте себе: большой двухэтажный дом, похожий на очень богатую усадьбу. Колонны, балконы. Дом высоко над рекой. Перед домом — широкая площадка, окружённая белой низкой балюстрадой. К реке спускалась каменная лестница в несколько маршей, с цветником в середине. Река была искусственно расширена, так что перед санаторием получилась большая медленная заводь — тоже окаймлённая балюстрадой — и остров, который с другой стороны огибало быстрое русло. На острове были круглые беседки с колоннами. Этот остров с берегами соединяли три мостика — один из них был крошечной копией Крымского моста. По другую сторону реки был пионерлагерь «Высота» — огромное квадратное деревянное сооружение, очень интересное. Это был своего рода паноптикон — двое пионервожатых, стоя на противоположных балконах, могли видеть все двери палат. Если дойти до «Высоты», а потом повернуться и пойти назад по мосту, то ясным становилось мощное единство архитектурного замысла. Мост был на одной линии с лестницей санатория на противоположной стороне речной заводи. Уже идя по мосту, человек шаг за шагом видел всю картину: сначала усадебные колонны, потом лестницу с цветником, потом белую балюстраду, отражённую в тихой воде. И наконец, самый восторг: по широкому полукруглому склону были высажены рядами сначала липы, потом берёзы, потом ели — три ленты разного зелёного цвета. Они тоже отражались.
Я потому подробно пишу, что этого уже нет. Деревянное здание «Высоты» сломали, на её месте настроили много шикарных вилл. По тому мосту уже не пройдёшь: загородка и охрана. Остальные два мостика едва держатся. Река зарастает. Гипсовые балюстрады осыпалась, беседки почти разрушились, и на территорию санатория не пускают. Кругом глухие уродливые заборы с надписями «Прохода нет!».
Теперь можно свободно гулять только по верхнему парку санатория, в отдалении от реки, где был памятник Сталину (ныне просто кирпичная тумба), к которому сходятся липовые аллеи (на спутниковой карте «Гугла» очень хорошо видны эти лучи вокруг бывшего вождя народов). Но и этот парк зачем-то обнесён новым железным забором. Спасибо, решётчатым.
Но я забежал вперёд. Итак, слева было всё только что описанное. Впереди был большой клеверный луг, спускающийся к излучине реки. А справа — лес. Большой и красивый, с сосняками и березняками, с полянками и болотцами, с земляникой и грибами, с оврагами, где журчали ручейки, с просеками, выходящими на поле, заставленное стогами.
Посёлок был на пятьдесят примерно домов. Участки были по полгектара примерно. То есть вдвое меньше, чем в Переделкине, в Мозжинке или на Николиной Горе. Но всё равно большие.
В те времена наш посёлок не охранялся, естественно. Иногда случались кражи. Иногда — мелкие акты вандализма (варенье по полу разлить). Воров боялись. Отдельно побаивались так называемых фабричных, то есть жителей посёлка Троицкий. В них видели классово опасных соседей.
Но главный страх был, что участки начнут резать. В смысле — делить. Вдруг. По распоряжению сверху. Потому что многие писатели тоже хотели жить в Пахре. В Литфонде и Союзе писателей об этом шли разговоры. Вот, дескать, есть полсотни везунчиков, вклад которых в литературу не так уж велик, ну и так далее. Как это у Булгакова: «Один в пяти комнатах в Перелыгине!» Действительно, нечестно.
Впрочем, никаких серьёзных административных намёков не было. Но всё равно боялись и ненавидели самоё мысль о возможном переделе. Поэтому, когда литературовед Владимир Жданов захотел продать моему отцу часть своего участка, получился форменный скандал.
Мы ведь поначалу в Пахре снимали дачу, в том числе и у Жданова, — крошечный домик на краю участка, так называемую времянку. Вот отец и предложил Жданову такую сделку. Тот согласился. Боже, что началось! Заседания правления и общие собрания шли одно за другим. Дело в том, что по закону это было разрешено, однако последнее слово оставалось за кооперативом, поэтому-то и была такая суета. Мелкопоместная гордыня победила. Сильнее всего влетело Жданову — как предателю идеи территориальной целостности.
Потом отец всё-таки купил дачу, настоящую, на большом участке.
Много лет спустя я решил построить себе на этом участке отдельный дом. Времена были уже горбачёвские, дышалось посвободней, однако носы были задраны точно так же. Меня в правлении кооператива изумлённо спрашивали, как я дерзнул такое замыслить. «А что?» — «У нас же посёлок писателей!» — «Я тоже писатель, у меня идут две пьесы, по моим сценариям сняты фильмы, отсюда и деньги...» — «Да при чём тут деньги! Ты же не член Союза писателей!» — «Ну и что? В уставе не написано, что нужно быть членом Союза писателей. Вот Авдиев, Жимерин и Кабалевский тоже не члены». — «Авдиев академик, Жимерин бывший министр, а Кабалевский известный композитор!» В общем, понятное дело. Кто ты и кто они. «Здесь живут знаменитые люди, а ты пока что никто!» — это сказал мне один известный поэт и хороший человек, он был за меня, помогал мне, лоббировал, но... но при этом понимал, что поступает не совсем правильно.
Особенно всех возмущало, что дом был не очень маленький по тогдашним меркам. Метров сто двадцать, наверное. Ух. В общем, мне долго объясняли, что я недостоин. То, что это строится на свои деньги, в расчёт не принималось. Аргументы были другие. «Вот смотри, — на полном серьёзе говорили мне хорошие советские писатели. — Вот писатель NN. Он очень давно в литературе. Комсомолец первых пятилеток. Написал пять романов и много повестей. Член бюро по прозе. А у него дом — всего семьдесят метров, включая веранду. Ну, не стыдно тебе? Ну зачем тебе такой дворец, скажи нам по совести, мы же тебя ребёнком помним! Какой ты тогда был хороший мальчик! А сейчас? Нет, ну ты сам посуди...»
За этими разговорами постепенно настала всеобщая либерализация. Но и тогда мне отказали выделить часть земли в отдельную собственность. «Это будет ужасный прецедент! — махали руками хорошие советские писатели. — Участки начнут резать!»
Но, как сказал один далеко не бедный русский литератор, «в мире есть царь. Этот царь беспощаден». Рынок названье ему. Златой телец боднул мелкопоместную гордыню, и она тихо рухнула, подняв лапки. В посёлке зафырчали экскаваторы, застучали молотки, запели пилы и дрели, звонко заматюгались прорабы. Это я изъясняюсь языком писателя NN, комсомольца первых пятилеток. Потом пришли землемеры и принялись резать участки. Сейчас у нас в посёлке не пятьдесят хозяев, как прежде, а без чуточки сто. Притом что некоторые особо консервативные поместья остались нетронутыми. Но большинство участков разделилось на две, три и более части. А и то: десять-двенадцать соток — вполне достаточно земли для загородного дома.
Именно что для современного дома, а не для старозаветной дачи. Дело не в верандах с цветными стёклышками — их в нашем посёлке никогда не было, это стиль десятых-тридцатых. И не во «всех удобствах» — они в нашем посёлке всегда были. Дело в атмосфере дачности. В непременных совместных прогулках, которые тёплыми летними вечерами совершали жители посёлка. В приходах гостей без звонка, тем более что телефона почти ни у кого не было. Во всеобщей дружбе и взаимопомощи. Вы не поверите, но у нас в посёлке в 1960—1970-е годы было то, что в американских учреждениях называют car pool. До посёлка было неудобно добираться без машины: электрички не было, а от автобуса пешком идти два километра. Поэтому те, кто был за рулём, подвозили безмашинных друзей-соседей. На вечерних прогулках всё время слышалось: «У нас есть два места, мы едем завтра в три».
Потом всё это кончилось. Странным образом конец пахринской писательской дачности совпал с двумя вещами: со строительным бумом и с освоением леса и речной поймы. Первый момент вполне понятен: среди новых жителей посёлка почти нет писателей, а также композиторов и академиков. Правда, бывшие министры встречаются. Второй момент — застройка всей округи — на самом деле гораздо драматичнее. Прекрасного леса, куда вели три аллеи, теперь нет. Там всё сплошь застроено дачами (виноват, загородными домами): посёлок на посёлке. Реки тоже нет. Сначала на клеверном лугу появился пансионат одного уважаемого ведомства. Это было даже мило — аллеи, спуски к реке, отличный новый парк, который стал продолжением парка детского санатория. Там было прекрасно гулять, ходить на старый пляж, купаться, брать на станции лодку. Очень давно этот пансионат купило другое ведомство, не менее уважаемое. И вот пару лет назад это ведомство вдруг окружило свою территорию глухим и высоким бетонным забором. Всё. Вход по пропускам. Тоскливо видеть вместо аллей, сбегающих к реке, тяжеленную мрачную стену.
Конечно, по всем правилам, закреплённым в Земельном и Водном кодексах России, берега любой реки, даже самой крохотной речушки, являются федеральной собственностью. Владелец земли обязан устроить публичный сервитут. То есть освободить прибрежную полосу шириной целых 20 метров. Для прогулок, купания, любительского рыболовства и причала маломерных судов (то есть для катания на лодках). Так сказано в законе. Правление писательского посёлка ведёт несмелые переговоры с начальством пансионата и с руководством уважаемого ведомства. Не знаю, чем дело кончится.
Впрочем, оно уже кончилось. Реку и пляж забрали. Лес отняли ещё раньше. Поэтому посёлок Советский Писатель, ранее известный также как Красная Пахра, перестал быть дачным местом, превратившись в респектабельный район загородных домов. Коттеджей! Вилл! Дворцов! Но не дач.
Кажется, нечто подобное происходит в Переделкине. Переделкинский вопрос усугубляется тем, что земля там изначально не кооперативная, а значит, дачники не смогли её приватизировать. Дома собственные, а земля муниципальная. А собственность на дом без собственности на землю — штука, сами понимаете, зыбкая: берите свои дома и увозите. Ясно, что бизнес хочет воспользоваться ситуацией. Ясно, что жители Переделкина требуют превратить их посёлок в историко-культурный заповедник. Владимир Надеин в «Ежедневном журнале» от 24.07.2009 пишет, что в Переделкине в основном гнездились совписы, творцы кошмарных «Блокад» и «Сибирей». Исключениями были Пастернак и Окуджава. Не совсем так. В Переделкине в разное время жили Бабель и Пильняк, Фадеев и Смеляков, Чуковский и Каверин, Асмус и Аверинцев. А также Леонов, Федин, Вс. Иванов, Гладков, Кассиль, Сельвинский, Серафимович, Шкловский... С другой стороны, всех не увековечишь, и это тоже правда. Дом-музей стоит денег и требует энтузиазма: недаром в Переделкине существует всего три мемориальных дома — Пастернака, Чуковского и Окуджавы. Хотя дом Фадеева как музей самоубийственного соцреализма был бы тоже интересен, наверное. Но раз его не сделали, не собрали средства — значит, неинтересен. По факту, так сказать. Выходит, память тоже подчиняется экономическим законам. Увы или к счастью? Бог весть. Не надо плакать об утраченном, надо учиться жить в новых обстоятельствах.
Но хочется снова пройтись по берегу нашей речки. Нужен, нужен публичный сервитут. Ведь берега в России пока ещё ничьи. В смысле — всехние.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
