Нарастающее доминирование «Единой России» в силовом поле российской партийной политики выглядит уже гротескно и многим кажется загадочным. И, естественно, провоцирует конспирологические объяснения. Прямых свидетельств широкой фальсификации выборов нет. Сравнение официальных результатов с опросами не заменяет прямых свидетельств, потому что методологически не вполне корректно, не говоря уже о том, что сами опросы не выше подозрений. Кроме того, конспирологическое объяснение в данном случае помимо своих обычных слабостей имеет ещё одну. Спрашивается: зачем фальсифицировать выборы и завышать популярность партии, которая и без того имеет очевидное большинство?
Тем не менее конспирологическую версию отбросить нельзя. Мы вернёмся к ней в свой черёд, но для начала попробуем обойтись без неё. Она ведь появляется потому, что результаты выборов кажутся противоестественными и никак иначе не объяснимыми. Но так ли это на самом деле?
Российский вариант вовсе не так уникален, как может показаться на первый взгляд. Во всех современных государственных общностях подавляющее большинство голосов на выборах (70-80%) получает партократический истеблишмент. Это очень важное обстоятельство ускользает от внимания наблюдателей из-за того, что в России это большинство монополизировано не двумя «партиями власти», а одной. Слов нет, это серьезное различие, но не следует преувеличивать его значение. Как правило, двухпартийный (двухблочный) истеблишмент уже некоторое время балансирует на грани ликвидации одной из двух партий истеблишмента (Британия, Германия, даже Франция и США) и двухпартийность сохраняется главным образом в силу исторической (структурной) инерции и инерции существования больших партийных машин. Неожиданную обратную тенденцию только что обнаружила Япония, но еще надо посмотреть, надолго ли (смотри мою заметку на эту тему на Часкоре). Но вообще в государственной общности, где с самого начала не было полноценной двухпартийности, шансы на ее возникновение чем дальше, тем меньше.
В России отсутствие второго компонента партократии, то есть второй «партии власти», не оставляет конформному большинству выбора, и оно все целиком аккумулируется в одном месте.
Теперь естественно спросить, какие у нас основания думать, что избиратель, который при наличии полноценной второй «партии власти», голосовал бы за нее, в ее отсутствие будет голосовать за единственную оставшуюся. Это как будто бы абсурд?
Не совсем. Современный электорат делится не только между двумя партиями власти, но и на лояльный власти (истеблишменту) и протестный. Если истеблишмент состоит не из двух партий, а из одной, то у потенциального сторонника второй (отсутствующей) партии три варианта поведения: поддержать одну из протестных партий, или не пойти на выборы, или отдать голос единственной избираемой партии. Конечно, не все сторонники виртуальной оппозиции перебегут на сторону реальной партии власти, но я рискну утверждать, что очень многие, не меньше половины, скажем. И вот почему.
Во-первых, даже там, где избиратель может выбирать между двумя партиями, зона согласия между ними так широка, что избиратель выбирает одну из двух не в силу каких-то принципов и даже материальных интересов, а инстинктивно оказывая больше доверия той партии, которая на данный момент кажется ему более компетентной, честной и авторитетной. Такой избиратель без особого труда переходит от одной партии власти к другой. Особенно после того, как одна из них долго находилась у власти и сильно скомпрометировала себя ошибками, которых тем больше, чем партия дольше находится у власти.
Во-вторых, потенциальный сторонник виртуальной оппозиции не может поддержать протестные партии, потому что он такой же лоялист, как и сторонник партии, побеждающей на выборах. Оппозиция в устойчивых зрелых демократиях не антисистемна, и те, кто голосуют за нее, ни в коем случае не голосуют против системы. Как только у внутрисистемной оппозиции появляются признаки антисистемной радикальности, она тут же теряет голоса и главным образом в пользу другой партии истеблишмента, начинает выглядеть неизбираемой, из-за этого теряет поддержку избирателя еще больше и может превратиться в протестную. Так было с лейбористами в Британии и с демократами в США в начале 80-х. Комбинировать радикализм с системностью удавалось какое-то время могучим компартиям Франции и Италии, но теперь задним числом видно, что они были обречены. То же самое происходит и с КПРФ, упустившей историческую возможность стать в России второй партией истеблишмента.
Так что если уж избиратель-лойялист идет на выборы, то он скорее проголосует за единственную партию истеблишмента, ибо смысл его электорального поведения именно в поддержании системы – стабильного существующего порядка. Так обстоит дело повсюду. Но аналитики, наперебой констатирующие эту диспозицию в России (нередко с оттенком высокомерного осуждения), тут же сомневаются в правдоподобии огромного большинства «Единой России». На чем, однако, основаны их сомнения? Они не могут поверить, что избирателей, одержимых стабильностью, так много? И (или) они думают, что мотивация голосовать за стабильность слабее, чем мотивация голосовать за воображаемую вторую партию истеблишмента? Но ни то, ни другое не очевидно. Наоборот, есть целый ряд оснований думать, что лоялистская мотивация эмоционально очень сильна. Лойялист не просто, придя на выборы, голосует за истеблишмент, но и непременно пойдет на выборы, что боится укрепить малые внесистемные партии и тем самым способствовать дестабилизации. Этот страх, надо думать, в России даже сильнее, чем в классических демократиях, поскольку Россия только что испытала сильный шок дестабилизации.
Но неприязнь к меньшинствам имеет и еще один корень, удваивающий этот синдром. Конформный избиратель-лоялист подсознательно никогда не уверен в себе до конца и воспринимает протестные меньшинства как напоминание о стерильности его собственного лоялизма-конформизма. Чтобы заглушить в себе это беспокойство, он нуждается в подтверждении правильности своего выбора, или по крайней мере в ощущении, что за этот выбор он разделяет ответственность с множеством других индивидов. Ему нужно, чтобы большинство, с которым он себя отождествляет, было как можно более внушительно. Кроме того, здесь есть и некоторый элемент садизма. Конформному избирателю-лоялисту помимо победы на выборах нужно унижение побеждённых.
Можно думать, что политизация рессантимента большинства к отщепенцам-меньшинствам, в принципе свойственная любому обществу с сильной социо-культурной диверсификацией, особенно сильна в России, где к большинству примыкают в большом количестве перебежчики из меньшинств; им нужно убедить себя в том, что их вчерашние единомышленники не заслуживают их поддержки.
В силу этих соображений большинство, получаемое теперь «Единой Россией», уже не должно казаться таким уж неправдоподобным. Но даже если эти спекуляции верны (их нужно и можно проверять с помощью более изобретательных опросов, чем стандартные нынешние), они сами по себе объясняют лишь, почему фальсификация выборов не была так уж необходима, как это кажется тем, кто считает итоги выборов абсурдными.
Однако, это в свою очередь никак не значит, что общественное мнение в России, во всяком случае выражаемое в ходе выборов не фальсифицируется. Будем добросовестны. Если уж мы сочли возможным высказать чисто спекулятивные сомнения в конспирологической интерпретации как будто бы экзотических результатов российских выборов, то выскажем такие же спекулятивные соображения и в ее пользу.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
