Игра сопровождала человека на протяжении всей его истории и по сей день остаётся, несмотря ни на что, одною из основных форм человеческой деятельности. Тем не менее её колоссальное значение в формировании личности зачастую недооценивается, а гипертрофированный экономический и научно-технический рост, привёдший в течение нескольких поколений к радикальным переменам в образе жизни современного человека, повлёк за собою, помимо всего прочего, стремительное вытеснение игры из тех сфер жизни, где прежде она занимала своё законное место.
Не стоит думать, будто на протяжении всей предшествующей истории естественность и необходимость игры для постижения внутренней взаимосвязи явлений обеспечивала ей надлежащее уважение; во многих культурах, исходящих из идеи «неполноценности» ребёнка по отношению к взрослому, игра, как и прочие атрибуты детства, воспринималась как лишённая самостоятельной ценности имитация полезных занятий. Чем практичнее и трезвее был доминировавший в той или иной культуре подход к жизни, тем больше утилитаризма проявлялось и по отношению к игре, несмотря на её очевидную бесцельность, вернее, отсутствие практического результата, который мог бы восприниматься как самодовлеющая цель.
Наиболее характерным примером утилитарного подхода может служить Античность. Так, согласно Платону, «человек, желающий стать достойным в каком бы то ни было деле, должен с ранних лет упражняться, то забавляясь, то всерьёз, во всём, что к этому относится. Например, кто хочет стать хорошим земледельцем или домостроителем, должны ещё в играх либо обрабатывать землю, либо возводить какие-то детские сооружения. Их воспитатель должен каждому из них дать небольшие орудия подражания настоящим. Точно так же пусть он сообщит им начатки необходимых знаний ... всё это путём игры. Пусть он пытается при помощи этих игр направить вкусы и склонности детей к тому занятию, в котором они должны впоследствии достичь совершенства. Самым важным в обучении мы признаём надлежащее воспитание, вносящее в душу играющего ребёнка любовь к тому, в чём он, выросши, должен стать знатоком и достичь совершенства» («Законы», 643 b-d).
Сменившая античную христианская культура, несмотря на особую ценность, придаваемую в Евангелии не отягощённому грехом детству («...истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное» [Мф. 18, 3]), на практике следовала скорее не евангельским, а ветхозаветным образцам отношения к ребёнку («Лелей дитя, и оно устрашит тебя; играй с ним, и оно опечалит тебя. Не смейся с ним, чтобы не горевать с ним и после не скрежетать зубами своими. Не давай ему воли в юности и не потворствуй неразумию его. Нагибай выю его в юности и сокрушай рёбра его, доколе оно молодо, дабы, сделавшись упорным, оно не вышло из повиновения тебе» [Сир. 30, 9—12], ср.: «Не будь скуп на удары дитяти, ибо от палочных ударов он не умрёт, а поздоровеет; нанося удары телу, спасаешь душу от смерти. Не улыбайся ему, не играй с ним; ибо в малом деле посмеявшись, в большом пострадаешь. Не дай ему власти в юности и сокруши ему рёбра, пока он растёт, чтобы, возмужав, не перестал повиноваться тебе» [Домострой, 17]). Легко представить себе, что игра, как занятие легкомысленное, бесцельное и свойственное преимущественно детству, не удостаивалась и тени того уважения, какого можно было бы ожидать от культуры, построенной на истинно евангельском основании.
Единственной отдушиной, остававшейся как на христианском Востоке, так и на Западе, заповедником игры было то, что М.М. Бахтин называл «карнавализацией», коренившейся, как и многие другие явления низовой культуры христианских народов, в дохристианских языческих верованиях, оттеснённых христианством на задворки массового сознания. Та роль, какую играл «карнавал» (в бахтинском понимании слова) в народной культуре христианского Средневековья и отчасти Нового времени, выявляет терапевтическую функцию игры, не менее важную, нежели педагогическая: подобно тому, как сон жизненно важен для здорового бодрствования, взрослому человеку не менее, нежели ребёнку, необходимо время от времени снимать все запреты, регулирующие его жизнь в дневном состоянии сознания. Однако, чтобы не стать разрушительным, снятие запретов по необходимости должно ограничиваться рамками игры: «кощунственные игрища» во время карнавала дают выход накопившемуся напряжению, но, будучи сведены к ритуальным и ограниченным во времени действиям, не ставят под удар ни стабильность существования общества, ни сохранность индивидуальной психики.
Отчасти терапевтическая функция игры для сохранения психической устойчивости в условиях стресса сопоставима с так называемым смещённым действием (redirected activity) по Н. Тинбергену, спасительная роль которого описана К. Лоренцем в трактате «Так называемое зло»:
«Так называемая «полярная болезнь», или «экспедиционное бешенство», поражает преимущественно небольшие группы людей, когда они в силу обстоятельств, на которые указывают сами эти названия, обречены общаться только друг с другом и тем самым лишены возможности сталкиваться с кем-либо посторонним, не входящим в их товарищество. Из сказанного уже ясно, что накопление агрессии тем опаснее, чем лучше члены данной группы знают друг друга, чем больше они друг друга понимают и любят. В такой ситуации, как я могу утверждать по собственному опыту, все стимулы, вызывающие агрессию и внутривидовую борьбу, претерпевают резкое снижение пороговых значений. Субъективно это выражается в том, что человек на мельчайшие жесты своего лучшего друга — стоит тому кашлянуть или высморкаться — отвечает реакцией, которая была бы адекватна, если бы ему дал пощёчину пьяный хулиган.
Понимание физиологических закономерностей этого, разумеется, чрезвычайно мучительного явления хотя и предотвращает убийство друга, но никоим образом не облегчает мучений. Выход, который в конце концов находит понимающий, состоит в том, что он тихонько выходит из барака (палатки, иглу) и разбивает что-нибудь — не слишком дорогое, но чтобы разлетелось на куски с как можно большим шумом. Это немного помогает. На языке физиологии поведения это называется, по Тинбергену, перенаправленным, или смещённым, действием».
Однако, подобно тому, как карнавал имеет право на существование лишь как кратковременный и ограниченный известными рамками выход из системы моральных запретов, а сломав эти рамки, сам превращается в средство подавления (достаточно вспомнить Всешутейший собор Петра I или антирелигиозные вакханалии советского времени), так и игра — своего рода тень жизни — должна «знать своё место». Она хороша и оправданна, лишь будучи условной антитезой стабильной системе ценностей. Как только игра — в широком смысле слова — начинает посягать на прерогативы самой системы, она становится разрушительна.
В недавно вышедшей в издательстве Avery книга Стюарта Брауна, в прошлом практикующего психиатра клиники Кармел-Вэлли, Калифорния, «Play: How It Shapes the Brain, Opens the Imagination, and Invigorates the Soul» («Игра: формирующая мозг, развивающая воображение и укрепляющая дух») подчёркивается обусловленное чрезмерными нагрузками и погоней за успехом вытеснение игры из жизни современных американских детей, не говоря уже о взрослых. Не подвергая сомнению выводов американского учёного, сделанных им на основе многолетнего опыта, рискну заметить, что парадоксальным образом один и тот же процесс стал причиной двух на первый взгляд противоречивых явлений: наряду с неимоверным увеличением скорости жизни, которое К. Лоренц вслед за своим учителем О. Гейнротом называл «глупейшим продуктом внутривидового отбора» (и, как следствие, ростом нагрузок, в том числе и на детей), научно-технический прогресс и связанный с ним вал информации привёл к инфантилизации общества, как на уровне массовых запросов, так и на уровне их удовлетворения.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
