Бытие — оно, конечно, определяет сознание. Но сознание с этим не мирится. Оно подглядывает в замочную скважину. Ему страшно интересно, что там, за закрытой дверью, происходит. Потому что в дальней исторической памяти никаких дверей не было. И запретов тоже не было. Всем всё со всеми было можно, и было просто чудесно. Поэтому оторваться от замочной скважины ну просто сил никаких нет.
Один мой знакомый побывал в Северной Корее. Там их возили по разным заводам и колхозам, школам и университетам. Он знал, что в КНДР сплошное подслушивание и подглядывание. Поэтому всякий раз по вечерам, вернувшись после трудного экскурсионного дня к себе в номер, он громко говорил, обращаясь к люстре: «Я просто удивлён (ошеломлён, поражён), каких невероятных успехов добилась Народная Корея в области тяжёлой промышленности (декоративного цветоводства, дошкольного воспитания) под руководством своего любимого вождя и гениального маршала!» Потом он выпивал стакан водки и ложился спать.
Однажды поздним вечером он вошёл в номер, кинул пиджак на стул и вскричал: «Нет, это просто невообразимо! Я настолько потрясён успехами Народной Кореи под руководством маршала и вождя, что даже забыл водки купить, так-растак-перетак!» И стал раздеваться перед сном. Но не успел он и рубашку снять, как в дверь постучали. Торопливо застегнувшись, он с некоторой опаской отворил. На пороге стоял официант с каталкой, уставленной бутылками и закусками:
— Водка, коньяк, вино! Печенье, сыр, колбаса! Покупайте, товарищ!
Однако тотальный надзор придуман вовсе не идеологами тоталитаризма.
В середине восьмидесятых англичанин Джереми Бентам приехал в Россию, навестить своего брата Сэмюэля, который работал менеджером у Григория Потёмкина. Были восьмидесятые годы XVIII века, чуть не забыл. Поэтому точнее будет сказать, что он побывал в тогдашней России, а ныне это Украина (Кременчуг) и Белоруссия (Кричев). Будущий великий юрист и философ, основоположник и пропагандист политического либерализма, он пробыл в захолустном Кричеве целых полтора года — неторопливая тогда была жизнь! — проводя время в разговорах с незнаменитым братом своим. Интересно, кстати, есть ли там мемориальная доска? Надо бы. Ну, это уже дело суверенной Белоруссии.
Итак, Сэмюэль Бентам управлял образцовым имением с мануфактурой и пытался построить хорошее фабричное здание — такое, чтобы обойтись минимальным количеством надзирателей. Надзиратели нужны были потому, что работали на этой фабрике не наёмные работники с более или менее сознательным отношением к труду, то есть мотивированные заработком, а крепостные крестьяне, мотивированные плёткой. Наверное, Сэмюэль беседовал об этом с приехавшим из Англии умным братом. И, наверное, в ходе этих разговоров Джереми Бентам и придумал паноптикон, то есть идеальную тюрьму. Слово panoptikon в переводе с греческого означает «целиком видимый, весь просматриваемый». Это было цилиндрическое здание, полое внутри. Камеры выходили решётчатыми дверями на внутренние галереи. В середине была башенка. В ней сидел один надзиратель, который мог наблюдать за всеми заключёнными сразу. Вертя головой, естественно, а также поворачиваясь вокруг собственной, надзирательской то есть, оси.
Бентам, наверное, не был так уж оригинален. Он просто взял идею ландшафтного архитектора XVII века Андре Ленотра, строителя Версальского парка: отовсюду виден дворец. Бентам всего лишь вывернул этот принцип наизнанку: из дворца (то есть из будки надзирателя) всё видно. Но, кстати говоря, король Людовик-Солнце реализовал идею тотального наблюдения по-своему, по-королевски, без всяких цилиндрических паноптиконов: приказал всей французской аристократии жить в Версале, и точка. В тесноте (кстати, действительно жили тесно и неудобно), но зато под присмотром Его Величества. А то устроили Фронду, понимаешь...
Конечно, конечно, идея всеобщего надзора, как показал Мишель Фуко в своей знаменитой книге «Надзирать и наказывать», связана с усилением роли государственного аппарата, с массовым производством и массовым образованием. Если фабричный цех или учебный класс хорошо просматривается — это само по себе залог порядка, залог эффективности властного принуждения.
Все эти «паноптические» системы были распространены и в России. Вот Гоголь описывает усадьбу образцового помещика Костанжогло во втором томе «Мёртвых душ»: «...шёл проспект амбаров и рабочих домов вплоть до самого (барского. — Д.Д.) дому, чтобы всё было видно барину, что ни делается вокруг его; и в довершение — поверх дома фонарь (застеклённый бельведер. — Д.Д.) обозревал на пятнадцать вёрст кругом всю окольность».
Вот районный город Богородицк Тульской области. Он построен вокруг дворца графа Бобринского, незаконного сына Екатерины II и Григория Орлова. Пять радиальных улиц ориентированы на парадный зал графского дворца, расположенного на другой стороне речки Упёрты, запруженной в декоративных целях. Хотя граф интересовался более астрономией, но всё равно приятно: подойдёшь к окну, и твой собственный городок как на ладони. Ordnung muss sein, как сказала бы его строгая мама на своём родном языке.
Остаётся вопрос: почему именно либерал Бентам придумал Паноптикон?
Наверное, он решал чисто экономическую задачу — уменьшить расходы на надзирателей. И вообще хотелось рациональности во всём. Кстати, с экономической точки зрения паноптикон оказался не очень выгодным: маловато камер получается. По бентамовской схеме была построена, пожалуй, только одна тюрьма, на старой Кубе при Мачадо — знаменитая Пресидио Модело. Пионерлагерь «Высота», о котором я писал в колонке про исчезнувшую дачную жизнь, был сооружён примерно по такому же принципу, только камеры (виноват, палаты) выходили на внешние галереи и огромное четырёхугольное здание могло контролироваться двумя пионервожатыми.
На основе паноптикона была разработана уже в начале XIX века, ещё при жизни Джереми Бентама, тюрьма галерейно-коридорно-лучевого типа, позволяющая надзирать столь же пристально, но гораздо дешевле в смысле строительства здания. В любом фильме, хоть российском, хоть американском, вы увидите именно такую конструкцию.
Но идея надзора — это не только эффективность власти. Тут есть своя глубочайшая психологическая подоплёка. А психологические механизмы работают одинаково что у свободолюбца, что у тоталитария: не надо путать заявляемые политические убеждения с глубоко запрятанными, не всегда осознанными желаниями. Надо попытаться найти между ними связь.
Одно из таких неистребимых желаний — подглядывать.
Развитие культуры, если говорить грубо, — это развитие приватности. Это отгораживание частной, а тем более интимной жизни от любого вмешательства извне. Если ещё грубее — это изгнание детей из родительской спальни. Вообще изгнание посторонних из чужой спальни. Ну а уж совсем грубо и просто — это развитие запрета на неупорядоченные сексуальные связи: от древнего запрета на инцест до современной темы sexual abuse и sexual harassment.
От первобытного стада — к племени, к роду, а там и к семье. От большой многопоколенной семьи — к малой, нуклеарной (мама, папа, дети). От вечной привязи к родительскому дому — к быстрому уходу повзрослевших детей в свою собственную жизнь. От избы (юрты, чума, комнаты в коммуналке) — к отдельной квартире, где у каждого своя комната, в которой можно запереться на ключ.
Бытие — оно, конечно, определяет сознание. Но сознание с этим не мирится. Оно подглядывает в замочную скважину. Ему страшно интересно, что там, за закрытой дверью, происходит. Потому что в дальней исторической памяти никаких дверей не было. И запретов тоже не было. Всем всё со всеми было можно, и было просто чудесно. Поэтому оторваться от замочной скважины ну просто сил никаких нет.
Тем более что подглядывание — это ещё и присвоение. Хотя бы чужой тайны, чужой частной жизни. У тебя есть свои секреты, я их знаю, и теперь они не твои, они мои тоже. Общие!
Запрет на неупорядоченные сексуальные связи и запрет брать чужое — это, собственно, одно и то же. Десятая заповедь: не пожелай ни жены ближнего своего, ни его имущества. Подглядывание символизирует присвоение. Тайна частной жизни — это гарантия личной свободы, гарантия непопадания в зависимость. Подглядывание очень облегчает присвоение — недаром же существует охраняемая законом коммерческая тайна.
Но тут запятая. Подглядывание — это, конечно, регресс своего рода. Но без замочной скважины, без желания подсматривать не было бы ни телескопа, ни микроскопа. Ни дешифровки египетских иероглифов, ни требований рассекретить архивы. Вообще не было бы никаких поисков смысла и значения. Не было бы современной науки, проще говоря. Ни экспериментальной, ни даже дедуктивной, умозрительной. Поскольку и та и другая снимают покровы, обнажают суть.
Вот базовое противоречие культуры, уж извините за масштабность, которая не пристала скромной колонке: противоречие между запертой дверью и глазом, уставленным в замочную скважину. Между всевозрастающим количеством запретов (в том числе и запретов на познание) и всё более активным стремлением их обойти, разрушить, проникнуть в запретную зону. Между тотальностью инфраструктур и приватностью жизни, наконец. А в современном, постмодерном мире — это противоречие между глобальными сетями (которые помимо прочего позволяют наблюдать за всеми и за каждым) и мелким частным бизнесом, который только и способен создавать такие сети, их технологии и программы (но до тех пор, пока он мелкий, частный и никому не подконтрольный).
Однако я — в предыдущей колонке — обещал написать про утопию. Я не забыл.
Англичанин Джереми Бентам умер в 1832 году восьмидесяти четырёх лет от роду. В этом же году двадцатидвухлетний русский литератор Владимир Даль выпустил свою первую книжку, сборник сказок.
Такое вроде бы искусственное сближение. И однако. Владимир Даль — конечно же, сам того не желая — оказался ярким критиком коммунистической утопии. В его знаменитом «Словаре живого великорусского языка» содержится наиболее точное и убийственное определение коммунизма. Смешно сказать, но это определение сохранилось в советском фотомеханическом переиздании 1955 года. Хотя вот слово «жид» оттуда вынули в видах интернационализма (желающие могут увидеть разреженные строки на соответствующей странице). А слово «коммунизм» осталось. Его не заметили. Почему? По двум причинам. Во-первых, Даль не признавал двойных согласных, если только это не было требование грамматики. «Написанный», «сказанный» — пожалуйста. Но — «граматика». И, разумеется, «комунизм». Вторая, главная причина — гнездовое построение словаря. Слово «комунизм» было спрятано в гнезде «комуникация». Так что советские цензоры прошляпили вот этот блистательный афоризм:
«Комунизм — политическое учение о равенстве состояний, общности владений и о правах каждого на чужое имущество».
Надо пояснить, что «состояние» — это не капитал, а сословный статус. В старой России было такое сопутствующее наказание — «лишение всех прав состояния». То есть отнять сословные привилегии. Итак, коммунизм — это прежде всего уничтожение сословий. Что, кстати говоря, было сделано первым же декретом коммунистической власти. Само по себе это хорошо и прогрессивно. Равенство перед законом, социальные лифты и всё прочее. То, что кто-то непременно окажется равнее прочих, — неизбежные издержки. Не всякий рабочий — ударник, не всякий ударник — Стаханов с орденом и отдельной квартирой. Но ведь и в старой России столбовое дворянство само по себе ничего не гарантировало. Чуть ли не треть российских дворян были «однодворцами», то есть, по сути, свободными земледельцами, хуторянами. А среди этих дворян-хуторян встречались даже Рюриковичи. Пряников сладких всегда не хватало на весь класс-гегемон, что в Стране Советов, что в Российской империи.
Общность владений — это уже хуже. Это уже лицемерие. Общность владений может быть в масштабах семьи, самое большее. Далее появляется класс распорядителей, которые-то и есть реальные обладатели. Когда-то считали всерьёз: «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». Потом стали шутить: «всё вокруг ничьё». Тоже неправильно: всё вокруг того, кто имеет право подписывать финансовые документы.
Но главное в коммунистической утопии — это право каждого на чужое имущество. Право вламываться в чужой дом, отнимать у другого его вещи, его секреты, его жизнь. В этом живучесть коммунизма, в этом его властная технология. Великая коммуналка притягивает не только равенством в бедности, не только пресловутым «жили как одна семья!» (кстати, что может быть первобытнее и даже, пардон, грязнее?), но и дозволенной агрессией. И это, боюсь, самое главное. Можно за всеми подглядывать и у всех отнимать.
В следующей (надеюсь, последней в «утопической серии») колонке я попробую дать ответ на вопрос Екатерины Сальниковой «Почему домохозяйки любят Сталина?». Не Хрущёва, не Брежнева, не Николая II — раз уж им так невыносима нынешняя жизнь, а именно Сталина.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
