Коммерческая необходимость заставляет беллетриста воспроизводить матрицу поведения серьёзного писателя («не стоит село без праведника»), играя с ней точно так же, как в своём романном творчестве он играет с жанрами и стилями.
Почему мне кажется, что «Сокол и Ласточка» — самая личная книга Бориса Акунина? Нет, я не о говорящем попугае, не чуждом восточной философии, веду речь…
Возможно, «Сокол и Ласточка» кажутся личными из-за внутреннего сюжета, состоящего из подмигиваний родственникам (ну, например, жене) и знакомым.
А ещё, должно быть, потому, что здесь самый отечественный беллетрист, обычно прибегающий внутри своих книг к самым разным формам и жанрам, на этот раз прибегнул к помощи «Живого журнала», поместив в него историю морского круиза, в который отправляется Николай Александрович Фандорин, наследник старинного и достойного рода.
Чужие дневники
Блог свой Николай Фандорин открывает 2 апреля 2009 года под ником ljohn. Разумеется, я на него сходил — в нём нет ни одной, даже и подзамочной, записи, ни одного френда. В нём нет вообще ничего, кроме даты рождения того, кто завёл этот дневник.
Чуть больше информации в дневнике Алтын, жены Фандорина, выступающей в «Соколе и Ласточке» под ником bolid. Заполняя свою инфу, Алтын уместила собственную биографию в одну фразу («Wouldn't you like to know?») и даже отметила четыре своих интереса — анархисты, анархия, компьютеры, хакеры.
Наиболее живым в этой истории оказывается третий юзер, участвующий в книге, — Валентина, секретарша Фандорина, взявшая себе псевдоним и аватару, вдохновляясь образом Греты Гарбо, и плотно подсевшая на «албанский язык».
Из её биографического профиля мы узнаём, что она живёт в Албании, штат Нью-Йорк, и имеет двоих френдов — двух женщин, одна из которых пишет по-английски , другая — по-русски. Причём у каждой из них ровно по пять полуслучайных записей. Хотя дневники и заведены в разное время.
Некогда славный и известный своими подвигами во имя служения отечеству и всеобщему прогрессу род Фандориных измельчал. Консультационная фирма «Страна советов», которую держал Николай Александрович, «и до кризиса перебивалась с хлеба на квас. Природа обделила Николая Александровича деловой хваткой. Мало быть хорошим профессионалом, надо ещё уметь свои способности продавать — а это тоже требует профессионализма, но иного рода…»
Разорившись и в надежде на наследство Фандорин принимает приглашение богатой престарелой родственницы на морскую прогулку. Плавая на лайнере «Сокол», Николай Александрович ведёт сетевой дневник, который, значиццо, комментят две достойнейшие дамы — Алтын и Валентина.
Причём комментируют они его в режиме небывалой для сетевого сообщества откровенности. Откровенности, небывалой даже и для подзамочного режима. Обсуждая профессиональные и даже семейные дела, чего, понятное дело, в твёрдом уме никакой блогер делать не станет.
Акунин и пустота
Ну, собственно, понятно, зачем Акунину понадобился пресловутый ЖЖ, — чтобы провести аналогию с дневниками «классической эпохи»: ведь большую частью «Сокола и Ласточки» занимает стилизованный под приключенческий роман рукописный дневник искателя сокровищ по имени Крюк, события которого развиваются в 1702 году специально для того, чтобы потом эхом отозваться в современности.
Историческая часть легко воссоздаётся по первоисточникам и исследованиям (в своих интервью Акунин неоднократно рассказывал, что для написания того или иного тома обкладывался целой библиотекой, а для того, чтобы как можно более точно описать ощущения и чувства мореплавателя, сам отправился с женой в круиз. Вот, кстати, откуда и возникает дневниковая форма!), а вот в том, что касается современности, Акунин плывёт.
Причём плывёт как в прямом, так и в переносном смысле. Эпопея с использованием «Живого журнала» это хорошо демонстрирует — с явлением знаком, галочка поставлена, однако же, воспринятая как бы с чужого голоса, реалия эта кажется в книге чужеродной. Неродной.
Ну, это-то как раз понятно почему и отчего — актуальность, кажется, вообще перестала поддаваться нынешним литераторам. Слишком уж быстро она меняется, для того чтобы создавать законченные социальные и общественные типы и обобщающие метафоры.
Этим ещё как-то пытаются заниматься Сорокин с Пелевиным, но вот, пожалуй, и всё. Неустойчивая, неустоявшаяся, сырая реальность словно бы мстит своим фиксаторам, обращая всё сегодня написанное в сырьё. В лучшем случае — в физиологические очерки. В заготовки. В сны о чём-то большем…
Вот и Акунин. Современность как таковая, кажется, не очень волнует беллетриста и нужна ему только лишь как окно в законченное прошлое, где уютно спрятаться от кризиса. В том числе и экономического.
Для того чтобы назвать Акунина настоящим писателем, критики много лет подряд требовали от Чхартишвили «серьёзного» романа на современные темы как некоего квалификационного зачёта, «шедевра» в первоначальном смысле этого слова.
Однако многоопытный и зело хитроумный Григорий Шалвович, прикрывшись маской книжного злодея, ответствовал: так я же, мол, беллетрист, а с коммерчески направленного автора какой спрос?
Ну да, действительно, никакого. Пишет, как на перекладных, одну книгу за другой, тасует жанры, выдувает миры, переформатирует прошлое, но всё как бы не по правде, как бы понарошку. С фигой в кармане.
Всё наоборот
И тут нарастает некое противоречие, заставляющее Бориса Акунина путать следы. С одной стороны, ты беллетрист, то есть развлекатель, ни на что не претендующий ремесленник, штампующий бестселлеры подобно тому, как это делают какие-нибудь Данцова и Маринина.
Но с другой-то стороны, успех делает из тебя фигуру «публичного интеллектуала», за которую журналисты хватаются как за палочку-выручалочку или же как за пистолет, когда нужно прокомментировать те или иные события или же придать изданию дополнительный респект.
Это в свою очередь заставляет беллетриста делать самые разные заявления в духе «не могу молчать», что встраивает его уже в совершенно иную традицию, освящённую поездкой Чехова на Сахалин и отлучением Толстого (Льва) от церкви.
Выходит, что, подобно своему персонажу, Акунин является обедневшим потомком некогда знатного рода, вынужденного продавать свои способности по потребностям нынешнего времени.
И рыбку съесть, и в море искупаться. Поразительная выходит загогулина: ведь для того, чтобы продвигать свою беллетристическую продукцию (читай: коммерческую, читай: полую внутри) как можно более шире в массы, гарниром к ней нужно создавать постоянные информационные поводы.
Есть ведь целая когорта «серьёзных» писателей, типа Виктора Ерофеева или Татьяны Толстой, не вылезающих из телевизора со вполне понятными прагматическими целями поднятия тиражей.
Чего ж тогда на их, можно сказать, духовном и высокоинтеллектуальном фоне ждать от демонстративного завзятого подельщика? Ещё более профессионального цинизма.
Парадокс в том и заключается, что коммерческая необходимость заставляет беллетриста воспроизводить матрицу поведения серьёзного писателя («не стоит село без праведника»), играя с ней точно так же, как в своём романном творчестве он играет с жанрами и стилями.
И это как-то очень точно характеризует нашу эпоху: никогда ещё разрыв между формой и содержанием не был столь вопиющим. Выпускники «Фабрики звёзд» становятся у нас не только персонажами светской хроники и высшего света, но и той самой элитой, объясняющей в интервью и выступлениях, как же человечеству жить дальше.
А всё потому, что у нас нет другой элиты и другого, не колхозного «высшего общества», сформированного медиа; домаршировались, значиццо, уже до соколов и до ласточек, но это ещё не конец. Домаршируемся и до мышей.
Нет-нет, не обделила природа Николая Александровича деловой хваткой, не обделила…
Бонус
А.П. Чехов. «Чайка». Из монолога Бориса Тригорина (второе действие):
«Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, всё о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязная мысль: я должен писать, я должен писать, я должен... Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвёртую... Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждёт неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжёлое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для мёда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — всё это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, моё писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везёт, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издёрганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моём воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!»
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
