Больше десяти лет назад я была в командировке в Армении. Мне было двадцать, у меня был в разгаре служебный роман, и командировка подвернулась как нельзя кстати. Коньяк рекой, тепло, рядом любимый мужчина. Мы ели, пили, танцевали. Совсем не спали. Впечатления оставались обрывками. Однажды совершенно пьяные ехали на машине к какой-то горной реке и чуть в неё не рухнули — водитель затормозил в последний момент. Мы спаслись. Значит, должны быть вместе. Иначе погибли бы.
В местном уличном кафе я опрокинула чашку с кофе и долго и бестолково вглядывалась в кофейный узор. Командировка заканчивалась, в Москве его ждала другая женщина, а меня неопределённость. Так уже было. Подошла хозяйка и посмотрела на блюдце.
— У тебя будет муж-начальник и двое детей, — сказала она.
Начальник, который был чужим мужем, нервно хмыкнул.
Монастырь, дерево, которому очень много лет. Надо завязать платок на ветку и загадать желание. Нельзя просить деньги. Надо что-то очень важное, без чего не сможешь дышать. Я загадала выйти замуж и родить сына.
Я вышла замуж в феврале. Было просто дико холодно. Но я так сильно хотела замуж, что мне было всё равно. Моя мама так сильно хотела, чтобы я вышла замуж, что танцевала в загсе «Хаву нагилу», которую нам сыграли вместо Мендельсона.
Восемь недель беременности. Я на кладбище. Живота ещё не видно. Мы хороним отца мужа, который ещё не знал, что у него будет внук. Я за рулём и развожу по домам родственников. Когда высаживаю очередную тётушку, выхожу и блюю в кусты — у меня токсикоз.
Девять недель беременности — я в больнице на сохранении. Ничего не помню, кроме врача — молодого мужчины. У него большие тёплые руки с прозрачными волосками на пальцах. Моя мама договаривается с ним, что он будет меня вести и примет роды. Мама, как всегда, шутит, улыбается, рассказывает анекдоты. Выводит меня на улицу, садится прямо на бетонную лестницу и закуривает. Мимо ходят люди, она не двигается. Люди обходят эту странную женщину, которая что-то быстро говорит на непонятном языке. Мама родом из Осетии. Никто никогда об этом не догадывается. Когда ей совсем плохо, она обращается к святому Георгию. На понятном тому языке.
Шесть месяцев беременности. Я звоню врачу договориться об очередном приёме. Трубку поднимает чужая женщина. «Врача нет», — говорит она и вешает трубку. Во второй раз она добавила «больше нет». Он разбился на машине — с женой и двумя дочками. Вернулся из отпуска, поехал покупать девчонкам школьные принадлежности и форму.
«Мама! Что мне делать?» — кричала я. Мама сделала то, что могла: отвела к своей знакомой — армянке Мхитарян. Они были давно знакомы, с тех пор, как маме поставили диагноз «рак», а Мхитарян сказала, что рака нет, — за сто долларов и бутылку коньяка мужу. Единственная дочь Мхитарян только что потеряла ребёнка и уже не могла стать матерью. Мхитарян решила, что больше она не отдаст ни одного ребёнка. Она спасала ещё не рождённых детей. Спасла и моего.
Девятый месяц беременности. Я на сохранении. Муж на кладбище хоронит маму. Меня нет рядом.
Когда моя мама увидела внука, слегла с сердечным приступом. Не от счастья. От сознания того, что всё позади. Муж вцепился в сына мёртвой хваткой и не выпускал. По ночам он подходил к кроватке и тихонько тряс сына за животик — дышит? Он нюхал его шею — там особенно чувствуется младенческая сладость — и закрывал глаза. Он всё время рассматривал сына — ему достались глаза покойной бабушки и подбородок покойного дедушки. «Он пришёл на смену», — сказал он.
О втором ребёнке я боялась даже думать. Мне было страшно до тошноты. Я не хотела, чтобы ребёнок «пришёл на смену».
Сыну было восемь. Муж работал, я работала. Зимой я тяжело заболела — два месяца лежала и не могла встать. Никто не знал, что со мной. В апреле я уже еле доходила до туалета.
— Отвези меня в Ереван, — попросила я мужа.
Мы поехали в те же места, где были десять лет назад. В той самой командировке. Монастырь. Дерево. Я завязала бумажный платок и хотела попросить здоровья. Попросила. И неожиданно добавила: и девочку. Потом очнулась — зачем, что я наделала? Но было уже поздно. Я вернулась совершенно здоровая.
В августе в гости приехала племянница мужа с тремя дочками. Я целый день плела косички и венки. Они уехали, а я подумала, что это ведь ещё одна примета: женщина, которая хочет ребёнка, должна понянчить чужого. Если хочет мальчика — значит, мальчика. Если девочку — то девочку.
…
— Как назвали? — спросила дальняя родственница
— Серафима, — ответил муж
— ???? Ну ладно, лишь бы здоровенькая была.
…Восьмилетний сын Василий держит Симу за одну ногу и, хмурясь, внимательно разглядывает «анатомическое строение».
— Что-то я не понял, где у неё попа? — спрашивает наконец он.
Он носит сестру на руках по всему дому. Сима ещё не держит голову, а он забывает её придерживать. Голова телепается во все стороны. Каким-то чудом Сима умудряется уворачиваться от косяков.
…
— Маша, Маша, — трясёт меня муж. На часах три часа ночи. — Посмотри, у неё нормальные какашки?
— А утром нельзя посмотреть? — спрашиваю я.
— Ты что? Утром будут другие!
Я говорю с врачом по телефону:
— Болотного или салатного? Как пластилин или манная каша? Колбаской? С кусочками яблочка?
Подкоркой сознания отмечаю, что речь идёт о младенческом кале. Поэтично.
Муж гуляет с красной коляской. Сосед его называет пьяным геологом — небритый, невыспавшийся, совершенно счастливый. Сима пришла «не на смену», а потому, что она очень была нужна.
