Заявка режиссера Элайджа Мошински на стилизацию спектакля под комедии периода немого кино подвисает, почти ничем не оправданная. Все стараются, однако главным героем становится тенор Сергей Романовский.
Сегодня трудно представить, чтобы серьезный музыкальный театр выпустил премьеру, где классическая опера не подверглась бы переосмыслению как минимум на уровне сюжета, времени и места действия.
Режиссер Элайджа Мошински не стал переносить действие «Севильского цирюльника» сразу в XXI век, а остановился на начале ХХ, в качестве источников своего вдохновения назвав немые комедии 1920-х годов.
Сказать, однако, проще, чем сделать. Комедии периода немого кино были эксцентричными, под стать музыке Россини. Однако персонажам, которые в кадре не говорили, легко было пускаться во все тяжкие. Тогда как оперным исполнителям на сцене дай бог совладать с вокальной партией. Тут уж не до трюков в духе Гарольда Ллойда.
Они из джаза?
Сценографическое решение Энн Тилби тоже оказалось чрезвычайно скромным, почти минималистичным. Уличный пейзаж представлен абстрактно-супрематистским задником, интерьер комнаты Розины — выгородкой, стилизованной под ар-деко.
Служанка Берта исполняет свой сольный номер и вовсе в обстановке как будто из другого спектакля, с условно-минималистским художественным решением — на качелях, украшенных гирляндой из лампочек, на фоне абстрактно круглого экрана и при абсолютно пустой сцене.
Только кабинет доктора Бартоло наполнен деталями, дающими хоть какое-то представление о «кинематографичности» режиссерского замысла, правда, хай-тековская меблировка приемной мало похожа на обстановку столетней давности.
При этом стилизация под черно-белые немые комедии выполнена в цвете. И это, конечно, добавляет спектаклю броскости, но все-таки уводит в сторону от намеченной режиссером установки.
Зато, скажем, каватину в самом начале первого акта граф Альмавива поет под настоящий джаз-банд. Что довольно нелепо выглядит в сочетании с музыкой Россини, в которой при всем желании невозможно расслышать звучание представленного на сцене саксофона.
Но этот фрагмент, пожалуй, можно списать на режиссерскую иронию, тем более что 1920-е годы и в самом деле эпоха джаза.
Впрочем, режиссеру надо отдать должное. За последние годы московская публика уже видела и солярий в храме Солнца из «Волшебной флейты», и футуристический лифт в «Огненном ангеле», и даже балет лилипутов в сочетании с трактором в натуральную величину в «Кармен».
И это только примеры из репертуара Большого театра, а в самой «Новой опере» в «Норме» Беллини, действие которой происходит в годы Второй мировой войны, женщина — католический священник совершает подпольно некий языческий обряд, и всё это списывается на модную ныне «эклектику».
Так что Мошински не гонится за тем, чтобы у него на сцене все прыгало и сверкало. Постановщик очень кропотливо, ну просто по системе Станиславского (говорю это совершенно серьезно) работает с исполнителями, выстраивая каждый эпизод порой с филигранной точностью в том, что касается жестикуляции, мимики, пластики, а также интонаций.
Без ущерба для вокальных партий интонационное разнообразие и проявление в нем индивидуального актерского начала — это, пожалуй, и есть самое впечатляющее достижение спектакля.
Притом что это еще и совершенно уникальное явление — обычно оперный режиссер старается поразить публику техническими эффектами и числом статистов.
Одна из самых удачных находок — сценки в приемной доктора Бартоло, к которому приходят лечиться и беременные с колясками, и увечные с перебинтованными головами, руками, ногами.
Все пациенты оказываются остроумно задействованы в эпизоде, связанном с появлением Альмавивы в образе подвыпившего солдата. Во втором действии Бартоло напевает дорогую ему мелодию под граммофон, звучание которого воспроизводится в записи. Еще одна забавная и уместная в общем контексте спектакля находка.
Ну а как служанка Берта жалуется на свою несложившуюся личную жизнь и какие она при этом выкидывает коленца — это просто надо видеть.
Цветное черно-белое
Однако с тщетной предосторожностью «пересолить» спектакль разными трюками и приколами режиссер все-таки проявил излишнюю аккуратность. Хорошо, что зрелище не раздражает нагромождением ненужной символики и ничто не отвлекает от музыки.
Плохо, точнее, досадно, что при такой скупости на проявление режиссерской фантазии сама концептуальная идея со стилизацией под немое кино может показаться не вполне оправданной.
Все описанные удачные находки вполне нетрудно было бы использовать и в традиционном, классическом варианте спектакля. То, что художественное решение выполнено в цвете, еще больше диссонирует с идеей чаплинианы.
Значительная часть действия вообще происходит при закрытом занавесе, причем не только когда это связано с необходимостью перестановки декораций.
При закрытом занавесе звучит и увертюра, хотя вот уж где можно было бы развернуться режиссеру, поставив под музыку увертюры эксцентричное, веселое действо в духе комедий Чаплина, Китона или Ллойда.
Рассказав, к примеру, предысторию Фигаро, который, между прочим, до того, как стать цирюльником, сменил массу профессий (и это впоследствии проявляется в сюжете!).
Но эксцентрики-то в спектакле как раз и недостает, для кинокомедий 1920-х годов предложенное Мошински зрелище выглядит слишком статично.
Даже когда Альмавива и Бартоло в сцене урока музыки начинают лупить друг друга платками — это можно было сделать смешнее, агрессивнее, жестче, как у Чаплина.
Нет, все очень тонко, аккуратно, мило, но не более того.
Несмотря на дирижерские огрехи (на премьерных спектаклях Эри Клас куда-то спешил, а солисты за его оркестром не поспевали), партия Фигаро Илье Кузьмину в целом удалась. Как и роль в целом тоже — выглядит он эдаким американским жиголо, то есть не самым романтичным образом, но именно так, как полагается цинику и интригану, каковым Фигаро, собственно, и является.
Розина Галины Королевой вообще вне конкуренции по уровню как вокала, так и актерского мастерства. Бартоло Анатолия Григорьева — самый «чаплинский», наиболее соответствующий духу режиссерского замысла персонаж спектакля.
Однако главным героем новой постановки становится молодой тенор Сергей Романовский в партии графа Альмавивы, искупляющий своим свежим и изысканным голосом все недостатки постановочной части.
Хор «Новой оперы», как обычно, не подводит, и в целом смотрится и слушается «Севильский цирюльник» хорошо, хотя на обещанную игру в кино 1920-х годов походит мало.
Репортаж телеканала "Культура" о спектакле "Севильский цирюльник" |
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- По ту сторону зеркала.
В Петербурге поставили оперу Александра Мосолова. - Жизнь не за царя.
На обновлённой исторической сцене Большого театра состоялась премьера оперы М. Глинки «Руслан и Людмила». Дирижёр В. Юровский. Постановщик Д. Черняков. - Как это по-русски?
Новая «Пиковая дама» из Барселонского театра «Лисео» на ДВД: очень правильно, но почему-то немного скучно . - Затакт Европы.
Испанский театр Real de Madrid впервые в России исполнил оперу Курта Вайля «Возвышение и падение города Махагони». - Посади его на спицу.
Опера «Золотой петушок» Н. Римского-Корсакова в Большом театре. Постановка Кирилла Серебренникова. - Драматический театр в пространстве литературных музеев.
О московском театре «Комедиантъ». - «Ахматова» — опера-сериал.
Провал новой оперы, посвящённой русской поэтессе, в Париже — неудачное соавторство или кризис жанра? - Поворот с «Утиной охотой».
Как цензура запрещала неправильный катарсис. - У одной женщины умер муж .
Скупая мужская слеза, пролитая на спектакле МТЮЗа «Прощай, ты, ты, ты…». Пьеса Фернана Кроммелинка, постановка Генриетты Яновской. - Дмитрий Бертман: «Это намоленное русской сценой место…».
Руководитель «Геликон-оперы» рассказывает о ходе реконструкции театра и отвечает архитектурным критикам на их претензии.
